Владимир Комаров – Загадки рунических поэм (страница 21)

Прагматичность. В Части I книги была установлена изначальная природа рун: это практические знания, отражающие жизненный опыт предыдущих поколения и составляющие интеллектуальное наследие общества времени «обретения» рун. Поэтому, возможную область интерпретации строф рунических поэм следует искать в сугубо прагматичной плоскости. Руны адресованы новым поколениям людей. Они говорят лишь то, что в них записано, и на том языке, который понятен людям, а не только богам, вёльвам и колдунам. Они несут то, что Один превозносит и называет «мудростью житейской». Это положение служит основным критерием при построении значения руны.

Имя руны. В своём труде П.Р. Монфорт сообщает [Мнф]: «Многие учёные рассматривают рунические поэмы как просто расширенный список названий, который отражает общий культурный словарь того времени». Все (за исключением Г.ф. Неменьи) переводы всех строф национальных рунических поэм начинаются с перевода этого названия на русский язык. На этом основании прямой смысл этого слова принимается за основное понятие смысла руны в целом. Вся строфа, во всяком случае предложение первой полустроки, строится как определение понятия, поименованного первым словом первой полустроки. Таким образом, это слово становится основным членом предложения (подлежащим) первой полустроки строфы, точнее – предметом высказывания, содержащегося в первой полустроке. Это одна крайняя позиция.

В переводах рунических поэм А. Блейз на первом месте первой строки используется имя руны, переведённое на русский язык, но осторожно заключённое в квадратные скобки, как бы выведенное из структуры предложения-высказывания. Это некоторый паллиатив: имя руны показывается, но в то же время отделяется от предложения. То есть, трактовка первого слова отдаётся на усмотрение читающего: хочешь, рассматривай только как имя руны, хочешь – как краткий смысл, хочешь – как определяемое в строфе понятие.

Другой крайней точкой зрения можно считать позицию Г.ф. Неменьи, который заявляет [Нмн]: «Конечно, по имени рун можно судить об их значении, однако, следует помнить, что эти имена означают в первую очередь вполне зримые, материальные вещи, чтобы проникнуть в их высшее (эзотерическое) значение, необходимо учитывать не только имя, но и все связанные с каждой руной традиции». То есть, с одной стороны, он допускает возможность использовать имя руны в качестве значения руны. Однако, тут же сам себя одёргивает от опрометчивого шага и советует напитать имя руны значением. А это означает, что он отвергает имя руны в качестве значения руны и даже в качестве определяемого члена предложения. И вместо этого посылает определиться со значением руны сторонними способами, и, определившись, присвоить это значение имени руны. Именно поэтому, в своём немецкоязычном тексте он на месте имени руны в строфе использует непереводимое имя из первоисточника. По существу, он вводит переменную величину с названием, совпадающим с именем руны, и предлагает определить значение этой переменной. При данном прочтении принимается позиция Г.ф. Неменьи. Имя руны не есть значение руны. При поиске смысла строфы рунической поэмы имя руны должно исключаться из рассмотрения.

Строфы как шпаргалки. Предлагается рассматривать строфы рунических поэм как шпаргалки. А в «шпоры», как известно, помещают не текст «Войны и мира» Л.Н. Толстого, а лишь ключевые моменты, которые способствуют воспоминанию предмета: начало и не очевидные места вывода сложных теорем, сложные формулы и т.п. В чрезвычайно скупой формат строф можно упаковать только характеристические признаки искомого смыслового значения рун. Предполагается, что эти характеристики являются настолько представительными, что знающему предмет человеку, «посвящённому», не составит труда восстановить по ним искомый смысл руны. (Sapienti sat – «умный поймёт»). А чтобы исключить прочтение случайным человеком, во избежание компрометации рун, строфы рунических поэм закодированы методом «метафорической модуляции». Однако, чтобы шифровка оставалась шпаргалкой, характеристические признаки должны «торчать», либо легко ассоциироваться. Задача осложняется тем, что восстанавливать искомый смысл рун придётся человеку, не знающему предмета, «случайному» по отношению к рунам человеку. На этом пути «непосвящённому» придётся вкусить все прелести герменевтического анализа, правда, при поддержке других положений настоящего «руководства». Так что, вводимые ограничения могут помочь в «прочтении» строф рунических поэм, но не смогут изменить характер такого «прочтения», как разгадывания «дзенских коанов», как квалифицировал Э. Торссон строфы рунических поэм.

Согласованность национальных поэм. П.Р. Монфорт отмечает [Мнф]: «То, что существуют три рунические поэмы, привело к двум предположениям: либо они – осколки единого, некогда существовавшего текста, либо отражают несколько древних устных традиций для лучшего заучивания значений и смыслов рун. … Разумеется, остаётся только предполагать, действительно ли рунические поэмы произошли от одного источника, словно ветви дерева, или являются независимыми друг от друга реликтами поэтической традиции». Касательно вопроса независимости «реликтов», следует отметить, что строфы разных национальных поэм, соответствующие одной руне, в некоторых случаях на выразительном уровне несут совершенно разные характеристические признаки. Яркой иллюстрацией этого положения является руна Ансуз: в строфе ДАРП акцентируется тема «уст» (типа «в начале было Слово»), в строфе ДНРП – путешествия, а строфа ДИРП явным образом указывает на Одина. Далее, строфы национальных поэм руны Уруз говорят о шибко рогатом туре в строфе ДАРП, «плохом железе» в строфе ДНРП и ненависти пастухов в строфе ДИРП. С одной стороны, такое ассорти пугает, и, как бы, говорит в пользу «независимости реликтов», смысловой несвязанности слов. Но, с другой стороны, это можно воспринимать как национальные особенности выражения одного и того же. Вот и П.Р. Монфорт, комментируя (забегая вперёд, следует отметить ошибочность подобного комментария – авт.) руну Ансуз в редакции строфы ДАРП, отмечал: «… эта отсылка становится более явной, если читать строфу в контексте других рунических поэм», то есть идея строфы одной рунической поэмы получает своё подтверждение при совместном рассмотрении одноимённых строф национальных рунических поэм. Это предположение даже можно усилить: подобное «разночтение» в национальных редакциях можно посчитать и специальным образом согласованной. Таким образом, одноимённые строфы разных национальных поэм могут взаимно дополнять друг друга, могут, как будто специально, выражать один и тот же характеристический признак очень далёкими друг от друга выразительными средствами. Иными словами, они демонстрируют взаимозависимость и согласованность. Этого не надо бояться. Это просто надо принять как объективную реальность и попытаться её объяснить.

П.Р. Монфорт так говорит об исландской рунической поэме [Мнф]: «Она новейшая из поэм, но при этом в ней сохранилось больше языческого наследия». Парадоксально, – позднейшая рукопись зафиксировала наиболее раннее время. Как это могло произойти? – Особенно с учётом того, что руническое сообщество практически единогласно считает древненорвежскую и древнеисландскую рунические поэмы списками с древнеанглийской, и более того, – профанациями этой древнеанглийской рунической поэмы. Обычная бытовая логика подсказывает ответ: датировка письменного источника никак не может считаться датой «рождения» произведения. До момента письменной фиксации произведение могло передаваться, – и, видимо, так и было на самом деле, – в устной традиции «с незапамятных времён».

В различных вариантах древнеиндийской притчи «Слепые и слон» группа слепых людей (или людей, находящихся в темноте) трогает слона, чтобы понять, что он собой представляет. Каждый из них трогает разные части его тела, но при этом только какую-то одну из них, например, бок, хобот или бивень. Затем они описывают свои впечатления от прикосновений друг другу и начинают спор, поскольку каждый описывает слона по-разному, при этом, на самом деле, ни одно из описаний не является верным. В некоторых вариантах притчи они в итоге начинают дополнять описания друг друга, чтобы вместе составить полное описание реального слона.

Трудно допустить, чтобы национальные устные традиции к моменту их фиксации в Кодексах настолько разошлись не только в выразительных средствах представления единого смысла, но и в толковании смысла, как мудрецы в притче. Например, если в строфе ДАРП Мнф «Фео» это «благо», «богатство», то в строфе ДНРП Мнф это уже причина распри. Если допустить, что из одноимённых строф разных национальных рунических поэм, как бы описывающих разные аспекты единого смысла, слепливается единый смысл, то придётся признать, что это была согласованная в древности конспирологическая акция упрятывания смысла по типу «пароль» – «отзыв». В книге постулируется согласованность одноимённых строф разных национальных рунических поэм и в части распределения между ними характеристических признаков искомого смысла руны, и в части роли этих строф в композиции единого смысла руны. Ранее процитированное предположение П.Р. Монфорта теперь уже можно перефразировать в утвердительной форме: «остаётся только утвердиться в мысли, что рунические поэмы действительно произошли от одного источника, словно ветви дерева». Разноформатные и использующие разные выразительные средства одноимённые строфы трёх национальных рунических поэм взаимодополняют друг друга, образуя единый смысл. Искомый смысл руны можно восстановить лишь при совместном рассмотрении одноимённых строф национальных рунических поэм и композиции заложенных в них характеристических признаков руны в единое целое.