Смысл в том, что единственный погружен в мысли, двое встречаются в разговоре, привлекая слово, но трое приступают к действию, исполняя дело. Мыслитель одинок, оратор требует другого, но трое не смогут договориться, не испытав дела. «Чтобы обрести себя, нужен не только Другой, но и Третий» (Т. М. Горичева) — который делает выбор. И Дух святый действует по слову Бога-Сына благодаря помысленной силе Бога-Отца. Символ Троицы приводится по традиции. Его вполне можно заменить и физическим эквивалентом. Так, физики определяют категорию Материя через неделимое единство Вещества — Энергии — Информации. Суть не меняется, но предстает нагляднее — как всё, что представлено не символом, а в понятии.
Синкретизм «мысль — слово — дело» составлял единство древних времен, и у славян был термин, выражавший это триединство: вещь. Даниил Заточник в XII веке заметил: «Князь не сам впадает в вещь, но думцы вводят» — то самое единство «слова и дела», которым предшествует мысль. Известно, что помысленное Слово действительно оплотняется в Вещи; о том говорят первые строки Библии.
Задание:
Сыновья титана Иапета и Климены прямо противоположным образом понимали указанную триаду: Прометей-прозорливец представлял ее как мысль — слово — дело, а Эпиметей-рассудительный как дело — слово — мысль. Чем отличаются эти перспективы и кого из братьев следует назвать «задним умом крепок»?
Параллелизм идеального и реального не носит абсолютного характера, существуют разрывы отношений и известные ограничения, реальное шире и богаче идеального. При согласовании идеального и реального возникает проблема «универсалий» — идей, известная с античных времен: универсальная идея существует до вещи, после вещи или в самой вещи? Универсалия — от лат. universalis — ‘всеобщий’, ‘всецелый’; всё конкретное, что объединяется в равноценной идее.
Известны три кардинальные программы научных исследований. В их основе лежат разные гносеологические подходы. В чистом виде они могут быть описаны таким образом — выразительно на основе семантического треугольника:
Первая программа исходит из «вещи» как предмета исследования, данного нам в ощущении, и тут же забывает о ней, устремляясь к выяснению связей между идеей вещи и обозначающим ее словом. Это англо- американский номинализм, самим термином обозначивший предмет особенных своих забот — слово (от лат. Nomina ‘имя’) — аристотелевский идеализм. Поскольку единственной связью вещи с идеей является предметное значение слова, то номиналиста интересует объем понятия как данный ему метод (предмет исследования), а содержание понятия представлено как заданная цель исследования (его объект). Содержание понятия = лексическое значение слова представляет собой признаки различения и предстают в виде образа.
Вторая программа исходит из слова как предмета исследования, сразу же оставляя его в стороне как данное, и сосредоточивается на связи идеи вещи непосредственно с самой вещью. Это русский реализм, самим термином указывающий на свой предмет — реальность идеи наряду с действительностью вещи (от вульгарного лат. realis 'вещественный ’ из res ‘вещь’) — платоновский идеализм. Поскольку единственной связью слова с идеей является лексическое значение слова (= содержание понятия), то реалиста интересует в первую очередь содержание понятия как объект и данный в исследовании метод, а объем понятия — как заданную в исследовании цель (объект). Соотношение идеи и вещи в их взаимной замене выявляет основной объект — символ.
Третья программа является результатом развития западноевропейской философии, это концептуализм в различных национальных формах. Концептуалист исходит из готовой, уже известной идеи как предмета исследования, тут же теряя к ней всякий интерес и занимаясь связью слова с вещью. Сам термин концептуализм обозначает предметное поле исследования (лат. conceptus — понятие, т. е. идея в узком смысле). Понятие целиком, в своем содержании и объеме, предстает как метод (предмет исследования), тогда как его целью (объектом) является общий смысл, который выражается в содержательной форме понятия, тем самым возвращаясь к исходной точке, но в помысленном виде по принципу а=а.
Каждая из трех возможных точек зрения, исходя соответственно из вещи, идеи или слова, естественно не «видит» собственной опоры и озабочена только уяснением бинарной связи двух своих противоположностей. Это определяется физиологической способностью человека постигать лишь двоичные связи путем их метонимического сопряжения. В частности, реалист хотел бы узнать, каким образом идея порождает вещи (дела, события, революции и прочие ценности), потому что идея для него так же реальна, как и связанная с нею вещь. Равным образом номиналист озабочен мыслью о том, каким образом идея воплощается в слове, и бьется в безнадежных попытках понять эту связь, доводя философские исследования на эту тему до исчезающе помысленных глубин — за которыми бездна формальностей и скучных рассуждений; вещь для него — в стороне, на вещи он победно сидит, сытно отрыгиваясь. Концептуалист же всегда все знает, поскольку с самого начала ему понятна любая идея, и все его старания связаны с попытками согласовать слово и вещь.
Историческая справка. «Идея» Платона и «форма» Аристотеля — одно и то же, но представленное в разных культурах: греческая ιδεα — идеальная сущность, тогда как переведенная на латинский язык forma — ‘наружный вид’ все той же идеи — обретает признаки вещности. По существу, в зазоре между ними и возникло представление о равновеликости идеи и вещи, представленной в своей наружной форме; реализм как производное от номинализма. Концептология исходит из того, что форма и смысл текучи и одновременно устойчивы, каждая форма заряжена своим смыслом, и каждый смысл существует в своей собственной форме. Это объясняется природным (органическим) свойством концепта, который является формой (содержательных форм) при наличии концептума — коренного смысла идеи.
«Революционность» современной философской мысли состоит в том, что сегодня отношения между тремя компонентами Троицы-триады перевернулись: номиналисты изучают вещь, исходя из познанной (как им кажется) связи слово=идея (неономинализм), концептуалисты изучают идею, исходя из познанной (как им кажется) связи слово=вещь (неоконцептуализм), а реалисты изучают слово, исходя из безусловно познанной связи идеи=вещь (неореализм). Этим объясняются такие, казалось бы, несвязанные друг с другом явления быта, как «вещизм» в США (и в Европе), увлечение мыслительными концептами на Западе и неимоверное словоизвержение в нашем отечестве. Различие между классическими и современными точками зрения есть различие между обратной и прямой перспективой взгляда наблюдателя; современник исчисляет мир «от себя», тогда как философ-классик пристально всматривался в этот мир.
Промежуточный характер концептуализма приводит к тому, что и номиналист, и реалист временами незаметно склоняются в его сторону, и такое уклонение в «манихейскую ересь» часто мешает определить действительную позицию ученого, который самим своим статусом должен доказывать, представляя найденные истины в понятиях. Лингвист по определению становится номиналистом, поскольку его материал — язык, он изучает слова, а по цели — концептуалистом, поскольку его интересуют связи слова с известной идеей (семантика).
Вот причина, почему национальные культуры недоверчиво взирают друг на друга, прощупывая пути вербовки на свою сторону — варварски нагло номиналисты, интеллигентно осторожно концептуалисты и с полной доверчивостью к чужим речам (словам, которым они верят) отечественные реалисты.
Сказанным определяется и место трех христианских «культур» в истории человечества.
Номинализм, как ясно, рождает «человека природного», и Природа в центре его интересов. Это Робинзон современности, прошедший выучку героев Марка Твена и Жюля Верна — мастер на все руки, готовый пристроить к делу любую ценную идею, полученную из чужих рук; «технологический человек». Западный человек, со времен Декарта живущий в условиях идейной сытости, есть объект Культуры, это «культурный человек», пресыщенный всеми благами, к которым так тянутся дикие люди из Азии и Африки. Теперь культурный человек хочет понять Идею, которая обеспечила ему комфорт и радости жизни — неторопливо и осторожно, как в романах Пруста и Джойса.
Православный человек находится между ними и по преимуществу есть «человек Культа» — в самом широком смысле этого слова: тут и культ слова, и культ личности, и культ природы, и всего прочего тоже Культ. Все дело в том, что и западные «культуры» также вырождаются в свои противоположности: в схоластику мышления или в вульгарное поклонение вещи.
Такова идеальная картина трех цивилизаций. Современное состояние сдвинуто «по фазе» и представляет собою «смешение языков». Чистота каждой из позиций нарушена в результате миграций и политических, а также военных действий их главарей. «Усреднение цивилизации» идет по линии глобализации, и конечный результат неясен. Он неясен потому, что в силу вступают новые цивилизации, нехристианского окраса, прежде всего иудаизм и мусульманство. Если иудаизм, прикормленный христианством за века его спасения, мягко внедряется в складывающуюся цивилизацию, расширяя свое небеспристрастное и небескорыстное влияние, то мусульманство заявило о себе решительно и агрессивно. Что получится ... сказать трудно. Можно только предполагать, что — ничего не получится, если «биологическая масса» носителей этих культур сохранится в своем существовании. Потому что вкорененная на ментальном уровне генетическая сила — концептуальная по существу — предохранит культуру в ее идентичности. Простое сравнение показывает это. Противники глобализации на Западе и в России при общей неприемлемости идеи глобализации расходятся в ее толковании: концептуалисты не против глобализма, но за «правильный», гуманный глобализм, реалисты же просто антиглобалисты, отрицают всякую попытку создания всемирного единства с уничтожением национальных подробностей жизни. Другими словами, возникает все та же проблема «двух отрицаний», идущих из античной традиции: меон и мекон — просто «нет...» и «никогда и ни в коем случае — нет!».
