Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 19)

Среди ночи я просыпался, слышал какие-то шорохи, потрескивания. Утром Алешка поднялся раньше всех, взял котелок и пошел за водой.

— Папа! — позвал он. — А к нашей палатке приходил изюбр. На траве след…

Я вылез и увидел, что на седых от росы травах пролег темный след: изюбр шел по тропе от солонца, но шагах в тридцати увидел перед собой палатку и круто свернул к реке. А мы спали и ни о чем не подозревали…

Незаметно пролетели дни, проведенные в заказнике. За одну последнюю ночь сопки изменились. Ударил морозец, и там, где день назад желтизна чуть намечалась, теперь блистало золото, огонь, пурпур. Вот он, последний маскарад, за которым начнется долгий сон.

Мы поднимались уже к перевалу, когда прошумел налетевший ветерок и полилась с деревьев листва. Листопад. Бесшумно, мягко скользят листочки вниз, устилая тропу звонкими желтыми полтинниками. Жаль топтать такую прелесть, а ступить некуда. Выберу я самый красивый листок, унесу с собой, а зимой, когда затоскую по воле, по таежному духу, открою записную книжку, вспомню все как было: с кем шел, где шел, что видел, что слышал. И покажется, что весна не за горами, и легче станет дышать…

ПО ОХОТНИЧЬЕЙ ТРОПЕ

Поезд из мотовоза и двух плотно набитых людьми вагончиков доставил нас на двадцатый километр узкоколейки, и мы в тайге. Глянешь влево, там убегают вдаль изреженные лиственничники с опаленной по низу дочерна звонко-сиреневой корой. Сбросив на зиму хвою, лиственничники стали выглядеть воздушно-легкими, прозрачными, доступными пронизывающим ветрам и поэтому немного сиротливыми. Пожухлые, выбеленные солнцем и сухими осенними ветрами, шелестят высокие вейники, стебли какалий и дудника, скрывая под своей однообразной желтизной множество павших лесин, пней и черных выворотней. Буйное разнотравье, чередующиеся по узким возвышенностям-гривам осиновые, березовые и дубово-ильмовые релки, бесчисленные ключи, извилистые речки среди марей и лиственничников — вот лицо простирающейся на десятки километров долины — бассейна реки Немпту.

Вправо стеной стоит темнохвойный лес, туда мы и пойдем от узкоколейки. Мои спутники увязывают котомки потуже, подгоняют лямки по плечам. У них груз много увесистей моего, потому что идут в тайгу надолго. Только сейчас я замечаю, насколько они разные люди.

Проскуряков похож на старого солдата, так на нем все ловко и ладно сидит: потертое солдатское обмундирование, и шапка чуть набекрень, и шинель с подрезанными полами, чтобы не мешали при ходьбе. Представляю, каким удальцом он был в молодости — с ухарски взбитым смоляным чубом из-под шапки, с молодецким разворотом широких плеч, окрученный по талии красным кушаком. На голове у него и сейчас еще ни одной сединки, а во рту полно зубов, хотя ему перевалило за шестьдесят. Морозец и работа разрумянили его смуглое от природы, скуластое лицо.

Черепанов моложе его года на четыре, но выглядит старше. Может, так кажется потому, что он белый как лунь. Типично русское лицо дышит спокойствием и приветливостью, в глазах — рассказывает ли что-либо, матерком ли понужает непослушную собаку — бьется смешинка. Только сейчас, когда он сбросил с плеч суконный пиджак, я вижу, что, несмотря на седину, он еще кряж: мускулистое тяжелое тело, широкая и длинная спина, толстые в кости и сильные руки.

Шотин моложе их, потоньше, он бывший офицер, сейчас на пенсии. Есть у них у всех нечто общее, что роднит их и делает похожими, — это сноровистость, присущая всем закоренелым таежникам, хватка и радостный блеск в глазах от встречи с тайгой.

К приглушенному шуму деревьев, по которым прохаживается легкий ветерок, присоединяются робкий стукоток дятла, писк синицы. Пихтач стоит темный, загадочный; под его таинственную сень убегает чуть приметная тропа.

Калужинку у обочины дороги сковало прозрачным ледком, спаяв намертво до весны стебли рогоза и камыша. Рогоз бодро держит светло-коричневые шишки, похожие на палочки с мороженым эскимо, облитые шоколадом. Из некоторых вызревший желтоватый пух уже вывертывается и рассеивается. Все видится, все запоминается…

Охотники спустили собак с поводков. Задиристый широкогрудый Амур тут же с ходу налетел на черного, еще не заматеревшего и по-щенячьи приветливого Барса, хватанул его за бок. Тот не остался в долгу. На этот рычащий клубок, как сокол на утку, кинулся пестрый лохматый Верный — видно, вспомнил про свои давние счеты с Амуром.

С трудом, пинками раскидали сцепившихся собак в стороны. Проскуряков тут же отвозил поводком своего Амура, а Черепанов — Верного. После взбучки Амур покорно поплелся рядом с хозяином, у его ноги, не отставая и не обгоняя ни на шаг.

— Такой задира, хоть не спускай с цепи, — говорил Проскуряков. — Ни за что не брал бы в тайгу, да уж очень старательная собака. В нарту запряжешь — тянет, аж по земле стелется. Кабана в центнер весом вытаскивает…

На коротком привале Амур, как заведенный, сновал от одного охотника к другому, постанывал от нетерпения: бежать бы куда, зверя догонять, а тут сидят… Хозяин прикрикнул на него, но это не помогло, тогда он силой уложил его у своих ног и стал ласково вытеребливать с холки клочья вылинявшей шерсти, приговаривая:

— Ну чего ты, дурной! Чего стонешь-то… — и смеялся.

Собака — верный друг и помощник охотника, и редкий не любит свою собаку. О хорошей помнят порой, как о самом близком человеке. Годом позже Амур погиб от когтей медведя, чрезмерно положившись на свою силу и вступив в поединок с ним до подхода хозяина.

Привалы делаем часто, через каждые полтора — два километра пути: уж очень велики котомки. Впереди идет Черепанов, за ним Проскуряков, позади всех Шотин. У него такая объемистая поклажа, что я частенько оглядываюсь: не отстал ли, не случилось ли что с человеком? Даже бывалые таежники пожимают плечами: разве можно такие котомки по тайге носить? Но Шотин собирается промышлять отдельно от них, поэтому несет кроме провизии еще и палатку с печкой и многое другое. Идет он ровно, не отставая и не наступая мне на пятки, и только мокрое от пота лицо говорит, что ему очень тяжело и идет он на пределе своих сил.

Год назад по тайге прошел трактор, и образовалась тропа. С тех пор ее перекрыло во многих местах павшими лесинами, поэтому приходится их обходить стороной, нырять под нависшие лесины, а где бурелому много, то и протискиваться под ними с поклажей на четвереньках.

Тропа… Кто представляет ее ровной наторенной дорожкой, по которой можно гулять в туфлях и любоваться природой, тот глубоко ошибается. Тропа — это оголенные корни, выворотни, камни, с которых сорвана, обита мягкая лесная подстилка, это вставшая торосами стылая земля, травы по пояс, незастывшие ключи, журчащие по бороздам, оставленным санным тракторным прицепом. Тут лишь изредка можно глянуть в сторону, а так все время под ноги, чтобы не напороться на сук, не оступиться, не поскользнуться на обледенелом корне. Лес держит воду, поэтому на ровных местах тропа заболочена, морозец еще не успел сковать воду среди трав и мхов, ледок ломается под ногами: идти можно только в сапогах.

Тропа тянет в гору и в гору, постепенно, от ключика к ключику. Подъем невелик, его почти не замечаешь глазом, но хорошо ощущаешь сердцем, как оно непривычно громко начинает стучать, и ноги наливаются тяжестью, а в котомку вроде бы кто подложит грузу. На первых привалах я не присаживался, а бродил под кедрами — под ними так просторно, чисто осенью: папоротники и травы полегли, приникли к земле, кусты оголились, и сухая листва вперемешку с хвоей устилает землю. Год не особенно урожайный на орех, но шишки много, одна беда — шишка держится на верхушках, как припаянная.

— Лето нонче холодное было, — объясняет Проскуряков. — Не успел дозреть орех, вот и держится шишка. В другие-то годы к этому времени полно падалицы…

В осеннюю пору лес полон людей. У небольшого ключика стоит палатка — табор шишкарей. Шишкари — народ отчаянный. Ореха на земле нет, так они за шишкой лезут на дерево. А что такое залезть на кедр? Издали он кажется небольшим, доступным, потому что имеет очень гармонические пропорции. Но стоит подойти вплотную, и видишь, что ствол высится, как гигантская колонна, увенчанная зеленой шапкой. Ствол ровный, на пятнадцать — двадцать метров без сучка и задоринки, тепло-розовый, такой, что порой не обхватить и двоим. Глянешь на макушку — шапка валится: тридцать пять — сорок метров вышины и где-то на самых верхушках — гроздья золотистых шишек. Встречаются великаны — до двадцати кубометров древесины в одном стволе. Одного дерева достаточно, чтоб построить дом.

Расхрабрится иной, полезет на дерево, половины еще не достигнет, а коленки уже затрясутся. Рискованное это дело — лазить за шишками. Понадеялся на сучок, а он у кедра хрупкий, вот и беда. Для облегчения шишкари ладят на ноги самоделки-когти, но все равно рискуют отчаянно, и гонит их на это не нужда, а какая-то потребность испытать себя из удали, молодечества. Любят это русские люди. Да и лес в это время очень уж привлекательный. Звонкая стоит погодка, ядрен воздух, нет ни мошки, ни комара. Палый лист устилает землю ковром. Идешь, шевелишь ногой листву и хвою и вдруг видишь под кедром шишку. Лежит она, золотисто-зеленоватая, с подсушенными кончиками чешуек, затянутая белыми наплывами смолы, тяжелая, набитая сочными орешками, как автоматный диск патронами. И дух от нее невыразимый, кажется, дышал бы им — не надышался. Ну как после этого не пойдешь за орехами, если даже ты беззубый?!