Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 21)

Черепанов неторопливо ведет нить рассказа, и я снова прислушиваюсь к его словам.

— Зверя я перебил всякого много, счет потерял. Конечно, в тайгу пошел, так охота убить, чтоб не с пустыми руками возвращаться. Но чтоб азарт был — этого не скажу. Пробовал я работать, но надолго меня не хватает. Как осень подошла, меня не удержишь. Так и живу! И охотничал, и зверя всякого ловил живьем, и женьшень искал — всего довелось. Со стариком Богачевым тигров живьем ловил. Один даже руку мне покусал…

— Это когда вязали?

— Нет. С нами корреспондент, или как их там еще, которые кино снимают, был. Мы ему три раза тигру из клетки вытаскивали, все он никак не мог приспособиться, чтобы снять. В третий раз около часу держать пришлось, руки задеревенели. А я сверху сидел, за уши тигру держал. Вот она у меня одно ухо вывернула, а потом как-то изловчилась и за руку. Ну, думаю, сейчас кость хрупнет, пропала рука. Хоть и тигренок, а клыки у него что твои свечки, перекусить — раз плюнуть. Засунул я ей в пасть палец другой руки, давлю ей на нёбо, должна, думаю, челюсти разжать, отпустить. Кое-как выдернул руку. Кость ничего, а мясо попрокусывала, месяца два я с этой рукой провалялся…

— У меня хуже — губу разорвала, — сказал Проскуряков. — Наклонился над ней, над связанной, поправлю, думаю, подстилку, а она лапу из мешка высвободила и — хвать! До сих пор не пойму, как это ей удалось, неплотно мешок затянули, что ли? Успел откинуться, а то бы все лицо располосовала. Губу только когтем прихватила, как ножом до подбородка разрезала.

Я задал наивный вопрос, мол, страшно или нет тигра вязать, ведь кому-то первому надо к зверю подступиться?

— Дело не в том, что страшно, — подумав, ответил Черепанов. — У зверя у любого силы больше, чем у человека, и проворства. В два счета покалечить может, руку, ногу ли прокусить. Рисковать приходится, а живешь-то не один, семья. Тебя, предположим, покалечило, а кто семью кормить станет, пока ты валяться будешь? А страх ни при чем. Компанией вяжем, не в одиночку, друг на друга надеемся, тут черта можно связать, не то что тигра…

Хорошо лежать в теплом зимовье и слушать всякие были, но я-то уже знаю, что в жизни охотника примечательные истории так же редки, как атаки в жизни солдата. От атаки до атаки недели, месяцы ничем не примечательных, но тяжелых будней. Так и у охотника. Прежде чем убьет зверя, он и находится, и намерзнется, и не раз соленым потом умоется, не раз его ночь в тайге прихватит. Убьет, опять же не легче, надо за десятки километров мясо на себе вытаскивать. Доведись иному, скажет, пропади оно лучше. Но про эту, вторую сторону медали охотники вспоминают лишь тогда, когда с ними несправедливо обойдутся. Вот тогда и пожалуются: мол, считают, что хлеб охотника легкий… А хлеб, он везде одинаков. Честный кусок, где ни работай, везде потом просоленный, даром не достается…

Охотники не торопились за зверем: убьешь, куда девать? Дни стоят теплые, хоть в одной рубашке по лесу бегай, при таком тепле мясо не сохранишь. А вот капканы расставлять можно, пусть зверь привыкает к ним, приваду отведает. У каждого промысловика свой путик, по которому он выставляет капканы и кулемки. У Черепанова он начинался в трехстах метрах от избушки и дальше по ключу. На деревьях старые заплывшие смолой затески — под ними в прошлые годы стояли капканы. Черепанов высматривает, вспоминает, уловистое это место было или нет, и уж тогда решает, ставить капкан или искать лучшее. Работает он сноровисто, сразу видно, что дело ему привычное. Десять — пятнадцать минут — и капкан поставлен, на приманку кусочек рыбки с душком. Попутно объясняет: тут он поймал в прошлом году двух колонков, тут норка попалась, да вырвалась, на этом лабазе лежали чушка с подсвинком — случайно набрел, убил…

Путик вывел нас на реку Аимку. Перешли ее по упавшей лесине. На белой льдине — черная птица, похожая на скворца. Оляпка. Нырнула в зеленый поток, долго не показывалась, потом вынырнула. Вода к ней не пристает, и оляпка в любое время года кормится на горных ключах и реках, не боясь морозов. У небольшой отдушины поставили капкан на норку — тут ее лаз, должна попасться. В рукаве перегородили поток двумя валежинами и камнями, а посредине поставили капкан на выдру. Потом сели отдохнуть. Глядя на каменистые обрывы берега, Черепанов сказал, что неподалеку есть ключи, из-под земли бьют. Холодные, а вода в них будто кипит. Очень вкусная вода, много крепче газированной, которую в городе по киоскам продают. Что твой нарзан…

Дни в тайге не идут, а летят, не уследишь. Подошло время мне уходить. Небо хмурилось, лес стоял мрачный, притихший, будто вымерший, сырая морось висла в воздухе, оседала пылью на одежде, на лице и руках, и я побаивался, как бы меня не застиг большой снегопад, тогда не скоро выберешься.

— Чего торопишься, — говорил Черепанов, — снег выпадет, чушку убьем, мясо есть будем. А то в тайге с охотниками жил, а мяса хорошего не отведал. Погоди…

— Нет, пора, работа ждет.

— Провожу тебя, — сказал Проскуряков, видя, что я собираюсь.

Он помог мне перебраться по осклизлым валежинам через Аимку и Мухен и тут простился.

— До Халгакана тропа набита хорошо, иди, никуда не сворачивай, к вечеру в избушке будешь! — и пошел.

Я смотрю ему вслед: он уходит, как солдат, в серой обрезанной шинели, подпоясанный ремнем, с карабином, наискосок перечеркнувшим широкую спину. Уходит легким скорым шагом, и на миг мне кажется, что земля сама послушно плывет ему под ноги. Рядовой тайги. Удачи тебе, охотник!

В лесу быстро темнеет, морось переходит в мелкий сыпучий снежок, который на глазах выбеливает тропу. За мной остается ненадолго черная цепочка следов. Как я ни поторапливался, а ранняя ночь все-таки прихватила меня: к Халгакану вышел, когда в избушке уже горел огонек.

В тайге путников встречают приветливо: заходи, раздевайся, будь как дома! Здесь путнику рады: свежий человек, будет о чем поговорить.

Чуть забрезжило утро, как охотник и геологи отправились по ключам, в сопки, в кедрачи дремучие. Одни землю бурить, другие по маршруту, а охотник зверя выслеживать. Паутинки людских следов даже в глухой тайге перекрещиваются, накладываются одна на другую, образуя тропки, обозначенные затесками. След человека на земле.

Вот и мы идем, Впереди проворно шагает охотник. В легких унтах он печатает неширокий, но четкий след на снегу. За плечами у него мешок на рогульках с небольшой поклажей и два ружья: малопулька — на рябчика и белку и дробовик — на мясного зверя.

— А что ж у вас, никакого оружия? — спрашивает он меня.

— Палочка-погонялочка. Я человек мирный…

— А вдруг медведь? Что тогда?

Я пожимаю плечами. Не всякий бросается на человека, да и зверя нынче мало, сами охотники говорили.

Охотнику пора сворачивать на свой путик. Простились. Минут через десять я услышал выстрелы: на кого-то набрел охотник.

Иду. Снегу за ночь нападало по щиколотку и еще подваливает. Кругом белым-бело и как-то непривычно: вроде тесно, темно в лесу было и вдруг светло, просторно и дерево от дерева далеко. Снег под ногами поскрипывает — рып-рып, палочка вперед тянет, постукивает, белая лента тропы вдаль зовет, манит. Ноги идут, а глаза жадно высматривают все по сторонам, чтобы чего-то не упустить. Вот белочка испугалась черного усатого зверя-великана, кинулись наутек, по кедру вверх, вверх. Пушистая струйка снега змейкой скользнула с дерева в том месте, где белка прыгнула с ветки на ветку. Нет белки, затаилась.

Под снеговой одеждой опустили рукава темные ели и пихты. Кедры стоят гордо, непоколебимо: снежная ноша таким богатырям не в тягость. Кустарники притихли, притаились, греют тонкие иззябшие ручонки-веточки в белых пушистых рукавичках. Снова зацвел, краше чем летом, дудник, стоит, белой шапкой-зонтиком выхваляется.

Лесные зверушки — колонки, мыши, белочки проложили через тропу первые стежки следов, словно спешат объявиться: тут мы, никуда не делись.

Снег еще валит крупными хлопьями, лениво, будто ничего не случилось и не скоро будет, а вверху уже произошел перелом. Вот-вот следом за тишиной придет ветер, сорвет волшебные наряды матушки зимы, в которые так старательно убрался лес, и будет долго и яростно вытряхивать снег отовсюду, где он только мог задержаться, не долетев до земли. На Дальнем Востоке не часто увидишь лес в снежном наряде. А пока я иду, наслаждаясь чудесными картинами зимнего леса, на которые не скупится природа, и в голове неотвязно вертятся стихи про Мороза-воеводу, который обходит свои владения и смотрит, хорошо ли убраны лесные поляны, крепко ли закованы льдом ключи. Вижу, как он прошелся по вершинам, как закачались высокие ели, как вздрогнули кедры и один, видно пробудившийся от дремы, уронил на дорогу шишку. Шишка золотистая, в комочках стылой смолы, орешки в ней крупные, один к одному.

Ну где, когда еще увидишь такое?

Тропка вынырнула из темного ельника в густой белый березник, поднявшийся на месте давней гари. Скоро Юшки. Там в избушке я застал двух закопченных до черноты охотников. Им по пути со мной.

Ветер шевелит кроны деревьев, срывает снеговые шапки, расстилает парчовые пологи от вершин до земли. Снегопад продолжался.

СКАЗКА ЗИМНЕГО ЛЕСА