Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 18)

Спускаясь, теряешь высоту постепенно и незаметно. Все больше становится лиственницы, которая любит соседство белой березки, а не липы и клена. Тропочка бежит, катится под гору, прыгает через промоины, наделанные ливневыми потоками в слежалом каменном рухляке.

Повеяло родным призывным запахом лиственничной светлой тайги — запахом багульника. Как дорог моему сердцу этот невзрачный, похожий на вереск кустарничек, всегда сопутствующий мне в дальних странствиях по краю. Узкие его листочки, опушенные рыжими ворсинками, будто подсушены знойным солнцем июля. Но они-то и источают пьянящий аромат, который кружит голову не хуже игристого вина.

У лиственниц светло-сиреневая кора и нежная, уже начинающая блекнуть хвоя. Это дерево красиво дважды: весной, когда одевается в прозрачную, как дым, зелень и развешивает по веткам крохотные бордовые фонарики-шишечки, и осенью. За одну-две холодные ночи дерево оденется в ярко-оранжевую шубу и, дождавшись ветра, вдруг прольется светлым дождем и устелет землю хвоей.

Деятельные рыжие сойки, чем-то отдаленно напоминающие сорок, отыскали какой-то корм, и их веселая перекличка оживила обедневший к осени птицами лес. Обедневший потому, что улетели на юг кукушки, те, что кукуют по-нашенски: «Ку-ку!» и другие — индийские, издающие, будто дудочкой, гудки. Улетели малые птахи — личинкоеды, мухоловки, иглоногие совы и птица-цветок, птица-флейта, лимонно-желтая, с черными надкрыльями иволга. Их не хватает сейчас в лесу так же, как желтых саранок, красных лилий и огромных, в ладонь, махаонов, на крыльях которых отразились черная тьма нашей летней ночи, бирюзовое небо и зелень первой листвы. Их нет… Но хмельные от сытости, отяжелевшие дебри уже готовятся к своему карнавалу, чтобы потом, как только грянет отбой, сбросить к ногам свои огнисто-красные одежды и спокойно уснуть.

Заброшенный лесоучасток. Можно заночевать здесь, можно успеть дойти до солонцов. Усталости еще нет, так чего сидеть? Николай щурит глаза и смотрит на сопки. Он небольшого роста, но с тугими атлетическими плечами и высокой грудью, сбит крепко, как бочонок, с большим запасом прочности. Он поворачивает ко мне крупную голову с гладко зачесанными назад волосами, с тяжелым по-мужски подбородком, и я читаю в его глазах немой вопрос. Нам совсем не надо слов, чтобы понять друг друга. Я молча надеваю рюкзак, он нахлобучивает до глаз свою баранью папаху, которая служит ему ночью подушкой, и сразу превращается из интеллигента в незадачливого мужичка, сибирячка. Меня всякий раз смешит и немного удивляет это его внезапное перевоплощение с помощью одной лишь папахи.

— До солонцов километров десять. Там где-то есть избушка, можно будет заночевать, — говорю я и встаю.

Николай соглашается, и мы идем.

Теперь слева от нас все время шумит ключ Малый Таймень. Когда тропа идет берегом, то мы видим темные глубины омутов и бурливые перекаты, над которыми, склонившись, стоят могучие лиственницы.

Ночи уже прохладные, и я лелею надежду, что услышу рев изюбрей. Я их уже слышал не однажды, а вот Алешке будет в новинку. Середина сентября, когда прохладными ночами так ярко блещут звезды, а над ключами стелются туманы, — самое время рева изюбрей. Они жаждут короткой любви, ради продолжения жизни идут на смертельные схватки с соперниками, теряют при этом всякую осторожность и легко поддаются на обманный рев трубы охотника. Он выйдет точно к месту, откуда подан зов.

По берегам ключа целые заросли свидины. Ее красные стебли похожи на обнаженные сосуды, наполненные живой теплой кровью, — так чисты, так ярки они по цвету. Среди бордовой листвы выделяются гроздья мертвенно-белых ягод, на которые еще не нашлось любителей — ни медведя, ни птиц. Но стоит тропе чуть отдалиться от ключа, как сразу начинается болото — кочковатое, с жесткой осокой, вереском, с тощими елочками полевого хвоща.

Сбоку от тропы выпорхнула с шумом серая тетерка. Мы остановились и увидели, что она лакомилась голубицей. Синие перезрелые ягоды едва держались на кустиках, их было больше на земле, чем на веточках, они припахивали багульником, чуть-чуть вином и таяли на языке. Время этой ягоды давно прошло, а тут попался островок…

Тропа, проложенная зимой, едва заметна и тянет все вперед и вправо к гряде сопок. У подножия сопки накрыты густым желтым орешником и кажутся от этого рыжими, будто их опалило пожаром. Отчетливо, как прорисованные тушью, видны среди орешника черные стволы дубов и даурской березы.

Деревья растут привольно, широко развернув кроны. По таким косогорам в июне бывает разлив цветов: желтой саранки, ландыша, горного пиона с крупным, как бильярдный шар, бело-розовым цветком, сиреневого резко пахнущего ясенца. Сейчас на стеблях пиона и ясенца вызревают коробочки с семенами, а глянцевитые, когда-то красивые листья побурели и свернулись. Саранка приникла к земле и затаилась среди других трав, ландыш пожух и прячет в листве стебель с оранжевыми, будто кораллы, бусинками семян.

Орешник раздается с шорохом, неуступчиво и снова смыкается за нами. Среди желтого однообразия приятно вдруг увидеть тяжелую поникшую кисть налитой соком калины, ее узорчатые крупные листья.

Тропа, которой мы идем, наторена зверем. И неспроста: у первого же поваленного дерева — солонец. В небольшом корытце, выдолбленном в стволе, когда-то была насыпана соль. Изюбры и козы начисто обглодали кору, выгрызли всю трухлявую древесину, в которую могла впитаться соль, вылизали до блеска корытце, сам ствол и ногами истолкли землю вокруг.

Солонцы расположены вблизи один от другого на тропе: первый, второй, третий. Разглядывая их, мы прозевали где-то едва приметный поворот к лесной избушке. Возвращаться, отыскивать, стоит ли? Посмотрели по сторонам. Впереди лежала широкая долина Тайменя, и там никакого намека на постройку не было. Река петляла между гривками орешника, тальника и милыми, будто язычки пламени, березками.

Дело близилось к вечеру, на травы уже пала легкая роса, и они повлажнели. Пора устраиваться на ночлег. У тропы стояла одинокая черная береза. Ее темный силуэт кажется врезанным в светлое небо. Мы сбросили мешки на ее обнаженные у основания корни, расчистили место для накомарника, настлали под бок орешника. Рыбаки поспешили на речку ловить свой фарт, а я остался варить чай.

Видели ли вы, как засыпает земля? Не в городе, где ее трясут, тормошат, поминутно тревожат разными гудками и ревом машин, а далеко в лесу, на лугу, где ничто не нарушает покоя.

Огненный шар солнца медленно идет на сближение с дальними земными далями, ежеминутно разбухая и увеличиваясь: в арбуз, в решето, в огромный сияющий шар! От его нестерпимого пламени синие сопки превращаются в пунцовые и малиновое половодье затопляет землю. Вот шар коснулся горизонта, прилип, как масло к горячей сковородке, и начал подтаивать снизу: уже не шар, а три четверти шара, половинка, потом остается узкая огнистая долька. Наконец и она растаяла, только сизая полоска облачка еще продолжает тлеть снизу, купаясь в красных лучах.

Картины заката вечно волнуют сердце человека. Каких только красок тут нет: от жарких, слепящих до холодных синих и совсем бледных, почти пепельных. Так и кажется, что какой-то неистовый, неудовлетворенный своей работой художник торопится смахнуть режущие ему глаз пламенные тона, не заботясь о том, догорели они до конца или нет, и кладет широкие новые мазки. Но с каждой минутой слабнут его силы, гаснет страсть, и на смену горячим жизненным тонам приходят умиротворенные и, наконец, холодные, как грусть уставшего от бурной жизни сердца. И художника нет. Как надгробие над его могилой, лежит над горизонтом бледно-синеватое облачко, и седые полоски тумана затягивают потемневшую долину Тайменя, релки, поблескивающие вдали полоски воды на излучинах. На бледном обескровленном небе зажигаются звезды, они все гуще обсыпают небосвод.

А потом издали вдруг доносится первый тоскливый зов изюбра. Будто сильно и звучно подули в серебряную фанфару. Густой долгий звук переходит в тонкий, и кажется, вот-вот замрет на выдохе совсем, как стон. Но нет, снова набрал силу, словно горло зверя способно рождать на вдохе такой же звук, как на выдохе.

Я знаю охотников, которые умеют отлично, я бы сказал, что даже более мастерски, чем сами изюбры, подражать их реву, используя обыкновенный ствол дробовика. Они тоже делят «рев» на две звуковые волны, следующие одна за другой: первая повыше, посильнее, вторая ниже и слабее.

Рев прозвучал где-то за Тайменем, далеко, но влажный ночной воздух донес его до меня, не исказив интонаций. Как одиноко, как тоскливо должно быть взывать изюбру и не получать ответа!

Мокрые от росы, вернулись Николай и Алешка. С воодушевлением рассказывали они, как кидался: ленок на «мышку», но маловат оказался, должно быть, так и не решился схватить ее в пасть. Не поймали ничего, но уверяют, что рыбы много, так и играет. Оба довольные, попивают чай и обобщают «опыт». Что ж, рыбакам порой важна не столько рыба, сколько переживания.

Николай сказал, что они тоже слышали, как ревел изюбр, и выразил надежду, что ночью звери будут реветь еще и, может, подойдут поближе.

Мы лежали в накомарнике, смотрели через сетчатое окошечко на крупные мерцающие звезды, чутко прислушивались к шорохам и ждали. Рев прозвучал на этот раз в другой стороне, в сопках. Какая это сладостная музыка для души!