Владимир Клипель – Дебри (страница 24)

Тяжелая лодка разворачивалась медленно.

На крутом повороте лодку стало заносить на плавину. Павел Тимофеевич встал на колено, взялся за весло и сильными односторонними гребками отвел ее в сторону.

— Перестаньте там махаться! — раздался окрик с кормы.

Тон был явно оскорбителен, и Павел Тимофеевич метнул на Алексея гневный взгляд, но смолчал. Он положил весло и стал отчужденно смотреть перед собой, стискивая трубку до боли в зубах. На скулах бугрились и опадали желваки.

На корме о чем-то весело переговаривались Алексей и Володька, толковал с Шмаковым Федор Михайлович, а Павлу Тимофеевичу казалось, что только он один на лодке лишний, и обида переполняла его сердце. Делал людям добро, а теперь никому не нужен. Даже Алексей и тот… Вот как оно бывает.

Повороты следовали один за другим, лодка шла вниз быстро. Смеркалось. Позади, в береговой зелени, багрянилось небо, а впереди синеватые полоски тумана уже робко перехватывали речной узкий коридор, как бы заметывая его на живую нитку. Над высокими травами на прогалке кувыркались ночные черные козодои, схватывая на лету насекомых. Стремительно, кидаемый на воздушных волнах, мелькнул в разбойном бесшумном полете ястреб-тетеревятник. Его узкие клинкообразные крылья, как черные молнии, резали податливый, отяжелевший от сырости и пропахший лесной прелью воздух. Он торопился куда-то на ночлег, может быть, с неудачной охоты и, увидев под собой людей в лодке, не изменил направления.

Шумный речной перекат, где, поднимаясь, рубили шесты, был затянут туманом: на текучей, кипящей волнами быстрине вода скорее отдавала тепло, накопленное за день и принесенное сюда с равнин, хорошо прогреваемых солнцем. Пар ощутимо обволакивал лица путников теплом и влагой.

Лодка с ходу скребанула днищем по гальке. Звук этот болью отдался в душе Павла Тимофеевича. Он машинально, не очнувшись от охвативших его раздумий, сунул весло в воду, чтобы скорей протолкнуть лодку через мель.

— Заберите у этого дурака палку! — грубо и зло крикнул Алексей. Он прекрасно видел, что на носу сидит его «Пал Тимофеич», но его точила досада, что приходится понапрасну гонять лодку, жечь свой бензин, чтобы кого-то вытаскивать из тайги. Ведь ему никто не уплатит за это и копейки.

— Чего орешь? — осадил его Федор Михайлович. — Пусть гребет, ведь помогает.

— Мешает только смотреть! — огрызнулся Алексей. — Машется!

Павел Тимофеевич яростно вскинул весло, на мгновение задержал его, словно перебарывая соблазн запустить им в голову Алексея, и зашвырнул в тальники.

— Ы-ых, саб-бака! — выдохнул он, багровея лицом.

В ту же минуту, неожиданно для всех, он сграбастал одной рукой свой мешок, другой — ружьишко и, словно с тротуара, шагнул за борт лодки. Лодка качнулась, черпнула воды. Прежде чем кто-либо успел сообразить, что произошло, лодку отнесло метров на пятьдесят ниже. Лишь там задержались у берега.

— Эй, Тимофеич, чего психанул? — примирительно окликнул его Федор Михайлович. — Иди…

Павел Тимофеевич выливал из сапог воду.

— Валите вы все!.. — он длинно матерно выругался и зашагал к балагану, который находился неподалеку от переката на высоком месте.

— Па-а-думаешь! — высокомерно произнес Алексей. — Слова не скажи.

— Как же так, человека оставлять нельзя! — сказал Иван.

— Ничего, поехали, — распорядился Федор Михайлович. — Его теперь не уговорить. Сыновья подъедут, заберут.

Лодка заскользила вниз, навстречу сгущавшимся сумеркам. Корневщики молчали, словно враз одновременно потеряли что-то очень важное, невозместимое.

Павел Тимофеевич вылил из сапог воду, но она снова захлюпала, а мокрые брюки облепили ноги и мешали идти.

Он остановился, решительно сбросил сначала сапоги, потом брюки, исподние шаровары и принялся выкручивать поочередно каждую штанину. Комары липли, обжигая, будто крапивой, мокрое незащищенное тело.

Он яростно шлепал себя по голым ляжкам, матерясь сквозь стиснутые зубы. В довершение всех бед, натягивая брюки, он запутался в мокрой перекрутившейся штанине и повалился, больно поцарапав щеку. Этого только не хватало.

За поворотом затихло жужжание мотора. Лодка уходила, и Павел Тимофеевич чувствовал, как вместе с замиранием звуков к нему возвращается самообладание.

«Черт с вами, плывите», — пожелал он им лиха и вскинул мешок на плечи.

В густой чаще темнело раньше, чем на воде. Отдельные кусты, выворотни теряли свои обычные очертания и лезли в глаза медведями, дыбились, словно бы подстерегая неосторожного путника. Но Павел Тимофеевич был сейчас настолько взвинчен, зол, что, подвернись в данную минуту сам черт, он, не раздумывая, ухватил бы его за рога.

Он тискал жесткими пальцами мешок и ружье до боли, как если бы под руками была не деревянная шейка приклада, а горло Алексея, которого он сейчас бешено ненавидел. А выворотни что? За многие годы промысла он привык к причудам тайги, к этим ее перевоплощениям, она его не пугала ни днем, ни ночью, и если он торопился, так только потому, что хотел до наступления полной темноты успеть поставить палатку. Иначе заночуешь под открытым небом и придется всю ночь гнуться от сырости и холода.

Балаган, к которому он вскоре вышел по едва приметной тропке, был даже не балаганом, а просто небольшим навесом из старого корья. Однако и навес хорош на первый случай, под ним лежало тоже корье, хвоя, а сухой квадратик земли не пророс буйными сырыми папоротниками.

Вечерняя влага пала на кусты, травы, и все, за что ни возьмись, было уже волглое от росы.

Павел Тимофеевич наскоро привязывал палатку к кольям навеса — дождя не предвиделось, и можно было ее не натягивать, — влез под нее сам и втащил мешок.

На ощупь отыскав огарок свечи, он зажег свет и стал переодеваться в сухое. За тонкой бязевой стенкой нудно звенели комары, атакуя освещенную палатку.

Павел Тимофеевич вспомнил, что в лодке осталась пила, — он схватил первое, что попалось под руку, в то время он не сознавал сам, что делает, и теперь досадовал, зачем ее оставил. «Не пропала бы. Ведь любой инструмент привыкает к определенным рукам, к хозяину, и человек тоже привыкает к вещи. Ладно, передадут старухе или ребятам. Не может быть, чтобы бросили», — решил он и успокоился уже окончательно.

Комариный звон вплетался в чуткую таежную тишину, как привычное тиканье часов в тишину дома, когда слышишь и в то же время не замечаешь этих звуков. В этой тишине с реки донеслись какие-то всплески. Они не походили на шлепанье изюбриных копыт, когда зверь переходит с берега на берег, не чередовались в такой последовательности, были значительно тише.

Павел Тимофеевич прислушался: «Выдра!» В тише летние ночи она иногда любит побаловаться, поплескаться на мелководье, да и время ее кормежки как раз подходило: ночь только-только переборола вечер и сгоняла с небес последние отблески света, застилая их, небеса, черным бархатом тьмы.

«Надо сказать ребятам. А не то сам соберусь, поймаю, — решил он. — Выследить, где она тут обосновалась; наверняка у ключа выше переката. Самое место — глыбко, тихо, а с ключа осенью гольян, хариус подваливают. Схватит речку ледком — поставить капканы, и все».

Выдра всегда старается держаться хоть мелкой, но воды. Когда речку закует ледком и вода на перекатах едва прикрывает гальку, ключ перегораживают камешками или плавинами, оставляя узкий проход — проплыв. Тут, на глубине в десять-пятнадцать сантиметров и ставят капкан.

Павел Тимофеевич сам не раз ловил выдр таким способом. Мех у выдры «выходной» почти круглый год, но особенно хорош в начале зимы. Ради такой добычи не жаль потерять недельку. Тем более, что между делом заодно можно набить куля два-три орехов. Урожай на них неплохой…

Он лежал, курил трубку, и мысли его текли неторопливо, без видимого порядка, как сама жизнь, если только смотреть на нее, не задумываясь.

— С-са-бака! — внезапно выдохнул он. — Какая все-таки собака! — укорил он Алексея.

Как голос, ударившись о скалы или лесную глушь, возвращается к хозяину отголосками эха, так и его злость, перекипев, нежданно вернулась к нему этой фразой и замерла, чтобы больше его не беспокоить. Он уже успел отдалиться от происшедшего, не думал о нем, в душе угасла злоба, сменившись презрением, досадой на самого себя, что так неосторожно, необдуманно уделался в дерьмо, когда с первого шага, с первого слова Алексея понял, что имеет дело не с человеком, а с дрянью.

— Хвостом вертеть ты умеешь, — выговаривал он Алексею. — Когда тебе нужно было — вьюном крутился, а теперь, значит, «заберите у этого дурака палку!» Ишь, востер на язык, собака.

Эхо угасло, чтобы больше не возвращаться. Лесная чуткая тишина повисла над рекой, над всей долиной Канихезы, над старым навесом из корья, и звезды шутливо перемаргивались в черной вышине, словно трунили над мелкими человеческими страстями, которые ровным счетом ничего не значат, но которым почему-то так много значения придают люди.

Белый туман, растекаясь, затопил речную долину. Сначала деревья стояли в нем по пояс, потом погрузились глубже, подняв к небу темные руки-ветви, и наконец утонули с головой. Земля отходила ко сну и укрывалась потеплее.

Он проснулся среди ночи. Проснулся не потому, что продрог, а от тупой сердечной боли. Она цепко схватила его за сердце и давила, не давая повернуться, вздохнуть, давила не особенно сильно, но настойчиво, и это пугало.