Владимир Клипель – Дебри (страница 23)
Непролазный таволожник и заиленные недавним наводнением кочки враз изменили облик корневщиков — все перемазались в грязь с ног до головы. Пока добрались до сушины, собрали за собой весь гнус. Мошка и комары висели тучей, будто слетелись со всей долины Канихезы. Они залепляли глаза, рот, нос, уши, забивали дыхание. Даже в самую ненастную погоду в сопках было меньше гнуса, чем здесь, в сыром пойменном лесу, где все задыхалось от жаркой испарины. А может, подошло самое время комара и мошки?
Чертыхаясь, проклиная весь свет, поминая недобрым словом ученых, которые выдумывают всякие атомные бомбы, а вот такой ерунды, как защита от гнуса, не осилят, корневщики наспех свалили сушину, разделали ее на чурки, снесли к воде. На открытом месте меньше гнуса, но овод одолевал. Пока запиливали в чурках пазы, потные руки облились кровью: не станешь же из-за каждого укуса бросать инструмент! Вскоре плот был готов, и Федор Михайлович кликнул Володьку и Алексея.
Они пришли с мешками, карабином, рульмотором. Плот под ними закачался, они уравновесили его, упершись в дно шестами. Бревна почти скрылись в воде, но не тонут. И то хорошо.
— Ничего, сдержит. В случае чего пристегнете еще какую плавину, — сказал Федор Михайлович. Он махнул рукой: — Айда! Неч-ча время терять.
— Счастливо доплыть!
— Слышь, Алексей! — крикнул вдруг Павел Тимофеевич. — Может, ребят моих увидишь, скажи чтобы сюда шли.
— Ладно. Встречу, так передам!
Алексей и Володька вывели плот на середину Канихезы и стали удаляться. Плота не видно было из воды, и казалось, что они стоят на блестящей ровной поверхности и река несет их, как на эскалаторе метро.
— Чурки скоро напитаются, еще ниже осядут, — сказал Шмаков озабоченно. — Доплывут ли?
Федор Михайлович и сам переживал за людей, потому что легче принять трудное дело на свои плечи, чем посылать на это других. Чужая забота больно задела его:
— Ни черта, не маленькие, доплывут! — ответил он с неожиданной злостью и зашагал к избушке.
Пусто и неуютно стало в избушке. Все молчали, а если приходилось кому молвить слово, говорили вполголоса, словно чего-то боялись.
Павел Тимофеевич держался особняком, хмурился. Все умылись, расселись за столом, а он набил трубку табаком, удочку в руки и пошел ловить рыбу. Наживку искать не надо, оводов хоть отбавляй, только успевай прихлопывать, когда вопьются прямо через рубашку или брюки.
Иван понимал причину его подавленного состояния: обделили на корневке, а тут еще похитили лодку. Это уже ощутимый удар по его материальному положению, потому что на реке жить без лодки почти невозможно: ни сена накосить, ни за дровами съездить, ни на рыбалку, ни за ягодами. Худо-бедно, а такую большую лодку дешевле, чем за сорок-пятьдесят рублей не купить. Нехорошо получилось. Шел человек заработать, а вместо этого сплошные убытки.
— Обижается мужик! — сказал Иван, когда Павел Тимофеевич ушел. — Не по совести поступили, а тут еще пропажа.
— Что я, виноват? — вскинулся Федор Михайлович. Он покраснел, глаза сверкали зло, колюче. — Нашел бы я эти корни, так черт с ними, хоть совсем он не ходи — сунул ему пай, и дело с концом. Конечно, ему обидно, да разве столкуешься? — он выругался. — Компания подобралась — им одно, а они тебе другое…
Значит, Володька и Алексей настояли на своем, не посчитались даже с мнением своего «старшинки». Иван решил довести разговор до конца:
— Лодка ведь денег стоит. Выезжали вместе, почему один должен страдать за всех? Надо человеку как-то помочь.
Федор Михайлович промолчал.
— Вот грузины, — заговорил Шмаков, — те друг за друга стоят. Я в Закавказье несколько лет служил, насмотрелся. Всякие там сватья-братья, они там этим родством переплелись, без пол-литра не разберешь. Подвыпьют, так бывает и грызутся между собой, а тронь кого — горой.
— Да какая там у него лодка, — презрительно сказал Миша. — Корыто — три доски. Подумаешь, потеря.
— Конечно, потеря… Сколько, по-твоему, стоит лодка?
— Да ни черта не стоит. Что он покупал эти доски? Так достал. Ведь сын в леспромхозе работает.
Федор Михайлович прихлопнул ладонью по столу:
— Ладно, хватит. Попробуй сам сделать, тогда и скажешь, стоит она, чего или нет. Приедем на место, решим, как быть. В крайнем случае скинемся по пятерке. Не скоты же — люди!
Утром никто не торопился вставать — спешить было некуда. Завтракали поздно, а потом слонялись из угла в угол, не зная, чем заняться, прислушивались, не доносится ли бойкое журчание мотора. Ивану этот день показался удивительно долгим; так тянется время на вокзале, когда ждешь поезда. Теперь, когда поиски были закончены, каждый час — напрасно потерянное время, отдалявшее возвращение домой. После раздумий в ту дождливую ночь Ивана не оставляла мысль о семье: как там они, здоровы ли, все ли у них в порядке? Ехать бы скорее, а тут сиди и жди у моря погоды…
«Старшинки» отлеживались на чердаке и о чем-то бубнили вполголоса. Павел Тимофеевич был вспыльчив, но отходчив и долго сердиться не мог. За ночь отошел душой и снова стал словоохотлив, готов услужить всякому.
Посасывая трубку, он высчитывал, сколько потребуется Володьке и Алексею времени, чтобы доплыть на плоту до поселка и вернуться назад уже на лодке. По всему выходило, что за два-три дня должны обернуться. Если, конечно, не загуляют. В разговорах, чаепитиях прошли три дня. Вечерело, когда издали донеслось натужное гудение рульмотора.
— Едут наши, — сказал Миша и стал прислушиваться. Звук то затихал, пропадая совсем, то усиливался вновь.
— По кривунам петляют, — заключил Павел Тимофеевич. — На берег надо выйти, оттоль лучше слыхать. По воде звук легче бежит.
Звуки нарастали, становились отчетливее, и вскоре из-за кривуна вынеслась длинная плоскодонная лодка. Володька, сидевший впереди, приветственно взмахнул рукой.
— Ну, как добрались? — спросил Федор Михайлович.
— Хватили лиха, — ответил Алексей. — Немного отплыли, тонет плот под нами, хоть пропади. К залому подходить стали по щиколотки в воде. А тут темнеет и еще медведь…
— Какой медведь? — удивился Федор Михайлович. — Отколь его черти вынесли?
— А вот Володька не даст соврать: плывем, а он то ли черемуху обламывал, и мы его потревожили, то ли берегом брел и увидел нас…
— Речушка узкая, а он стоит и рявкает, — вмешался в разговор Володька. — Перетопит нас, думаю. Ну я и стебанул по нему! — Володька жестами показывает, как вскинул карабин, выстрелил.
— Большой был? На сколько потянул? — засыпал его вопросами Миша. — Мясо ничего? А то бывает, что летом и жрать иного нельзя — воняет.
— А черт его знает, я ему в зубы не смотрел. Пальнул два раза, видел, что оба раза попал.
— Эх ты, стрелял, так чего бросил? Может, он тут же и окочурился?
— Не-е, эта тварь живучая, ушел. Слышно было, как по кустам ломился. Конечно, может, потом и подох, мы назад ехали, видели — воронье там кружится. Не так бы поздно, можно бы пройти за ним, посмотреть. А то темнеет, не разберешь: то ли медведь, то ли пень. Куда пойдешь? Чтобы штаны оборвал?
— Какой же ты к черту охотник? Струсил! Потому и стрелял, потому и зверя бросил, — напал на него Миша. — Какой дурак тебе поверит, что летом медведь на двоих кинется. Столько мяса…
— Ты потише! — сверкнул глазами Володька. — Языком трепать всякий может. Попробовал бы сам: плот еле держится, качни — перекинется. И темень… Да провались оно и мясо. Продашь на полтину, а на штраф нарвешься.
— Ну, а как вы тут? — вмешался Алексей, видя, что перепалка вот-вот перерастет в ссору. — Никто сверху не спускался?
— Нет, вроде бы никто, — ответил Павел Тимофеевич.
— Мы там в поселке спрашивали, думали, может, кто видел твою лодку. Говорят, никого не было. Наверное, ее угнали куда-то кверху.
— Чего там «куда-то», — безнадежно махнул рукой Павел Тимофеевич. — Тут в любой ключ загони, и с концом. В трех шагах пройдешь и не заметишь. Караулить надо. Обязательно спускаться будут. Только так.
— А мы твоих видели, — сообщил Алексей. — Они в поселке. Говорят, завтра сюда подадутся, вот только ягодников каких-то отвезут и сюда.
— Что ж, поедут, так не разминемся, — ответил Павел Тимофеевич. Он критически осмотрел лодку. — Маловата. Пожалуй, все не поместимся.
Иван стоял в стороне, не вмешивался. Прав Миша: струсил Володька, потому и зверя бросил. Сидел медведь на черемухе, плота не заметил, подпустил близко, как тут было утерпеть, не показать своего молодечества: пальнул! Если б наповал, может, и оттяпали бы по окороку, а раз ушел, искать поостереглись. Идти за раненым зверем — смелость нужна.
— Чего медлить? — громко распорядился Федор Михайлович. — Хватай, ташши каждый свое, будем подаваться. К ночи успеем до залома дойти, все ближе.
Все пошли в избушку за своими котомками. В лодке остался один Алексей. Он сидел на корме и делал вид, что занят делом — перебирал в коробке инструменты.
Павел Тимофеевич пришел к лодке последним, свалил мешок в лодку, спросил:
— Ну что, отваливаем?
— Давай! — скомандовал Федор Михайлович. — Ничего не забыли? Проверьте!
— Я проверил, вроде бы все взято, — Павел Тимофеевич оттолкнул лодку от берега, вскочил сам.
Моторка была перегружена до предела, запас бортов не превышал двух сантиметров. Алексей дернул несколько раз за заводной шнур, мотор выстрелил короткой очередью, окутался синим дымком и затрещал весело, бесперебойно.