с подошв гремит трамваев грязь
итак роман итак в романе
орёл зазубренных небес
стучит в окно бездомной Мане
роняя перьев медный вес
какое странное начало!
какой решительный конец!
стена в кирпичный рот кричала
вдали стоял Дюма-отец
вперёд! я вздёрнул подбородок
и шпага голая в руке
и строй нахохленных бородок
в кровавой пенится реке
разбит испанский неприятель
ура! французское ура!
о как скрежещущ и приятен
крик королевского двора!
а в тёмном каменном тумане
блуждает птица до сих пор
и утро слепнет к бедной Мане
и крышу бьёт в железный горб
«кто ты что лицо с себя сдираешь…»
кто ты что лицо с себя сдираешь
ты умираешь
он упал стонали далеко
всё было в осень босиком
ноги в божьих поцелуях
висел зари тяжёлый молот у
наковальни где могучую седину найду
и выйдешь ты грозя чугунною любовью
к виску меня стуча тяжёлой кровью
и мне тяжелее чем всаднику и чем коню
и я за шиворот себя как ночь звоню
к огню ведите нас к твоему огню и братьям
за мной несли мои они объятья
вижу порог и там камней скамья
небо железом молчит и там я
«сон делится на 19…»
сон делится на 19
веков
ПРОСТЫХ
не уколите
ваших глаз
о начало!
дитя дитя
без тёмных изгибов
без ночи
и что же видел
/////////// – частокол
– прозрачно простите
и гусаров
откормленных
словно на убой
«дочь фонаря…»
дочь фонаря
упавшего насильным ливнем
сжигая с крыш просторы
она и с костылём стройнее всех могил
то пачкает о золотые пальцы небо
то свищет сквозь его простреленную грудь
то имя забывает
и ночь своим углам теряя счёт
к её губам отточенным подносит
улыбки лезвие с которого течёт
кровавой звездицей ещё живая осень 
