ноги.
даль своя да не вся, пусть стёкла меряет
словами прозрачность меряет слезами, а
остальное углем.
он чёрен верен птиц глашатай ворон старинный
улетел за смертным голубым углом за
дальним приговором.
там на пороге дальше всех летаний их стая
круглая надрезала восток.
он отличён этой будущей стаей улётом их
восточно-бурым иль северо-каурым?
вопрос не жить летел а сверлить свой
очаг
«где ночь от темноты избавиться спешит…»
где ночь от темноты избавиться спешит
как от самой себя, от горечи фонарной,
дождь в вертикальном сне горит высокопарно,
пылающим углом расшатывая вид,
словно наследный звук касающихся лезвий —
или дневных очей или ночного дна,
в этом горящем сне бессмысленно-железном
холодных ноябрей открылись имена
Последнее стихотворение
Матрёшечке – с любовью.
луч слишком медленно похож на незабы
тую забаву, небес коснулся белый нож:
он уходил смелей за тучу.
прощайте! Выстрел не ответит, осечка в
воздухе сверкнёт, и теней призрачные
сети лишь ветер звонко разорвёт.
весна почти что неподвижна, а возле
блещут времена. вот, вот! шагов хромая
дюжина – секунд кровавая вина
«семеро тёмных лучей…»
семеро тёмных лучей
сквозь день бессмертно
проскакали,
и свежевыкованной дали
звенела вывеска громчей.
она из ржавых направлений
из флюгеров и из могил
и из пожарных вышек даже
то вызывала, то нет
столетний вихрь
столетний свет
для никого для никогда же
для дней проломленных верхом
звёздно-разнузданною ночью —
той, что о призраке лихом
ни знать ни выдумать
не хочет
«где ветер проходил…»
где ветер проходил
походкой тополиной,
там девушка звалась
то Полей, то Полиной.
её шагам вечерним
казался каждый хруст,
а утренние звёзды
не знали детских уст
«сесть бы мне за фортепьяно…»
сесть бы мне за фортепьяно,
да сыграть в четыре рук.
от весны я нынче пьяный:
весь горю, как сухофрук! 
