Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 43)

— Тсс! — сделала страшные глаза Дора и чуть не заплакала.— Как тебе не стыдно? Хотя бы нас пожалела. Что за напасть! Отец страдает — приходится учить других, а у самого в семье бог весть что творится. А мне каково? Ты же обещала больше не дружить с Каш иным.

— Я не могла иначе. Ведь мы росли вместе… Он тоже человек.

— Вряд ли. Скорее бунтующий шалопай, у которого не хватает ни воли, ни умения проявить себя в большем.

Было совершенно непонятно, как все это могло случиться с дочкой. Откуда у нее появилось холодное упорство, желание делать все по-своему, неуважение к тому, что казалось общепринятым, святым.

— Иди ложись спать! — велела Дора в отчаянии,— Не хочу видеть тебя…

Третьего дня к ней на работу заявился журналист из Москвы. Расспросив о том о сем, неожиданно сообщил, что в Западной Германии, в Кобленце, идет судебный процесс над военными преступниками и в качестве свидетеля выступает некто Рюбе. Иоганн Рюбе.

— Шеф нашего гетто? — ужаснулась Дора.— Почему же свидетелем?

Журналист, будто дирижируя, помахал перед собой рукою.

— Видимо, чтобы обелить остальных.

— Какая подлость! На его совести тысячи жизней!..

Она дала себе слово никогда не говорить о гетто. Даже не вспоминать: слишком было невыносимо. Но тут сдалась. Уже плохо ориентируясь сама,— так всё там изменилось,— Дора целый вечер водила журналиста по жутким когда-то улицам и рассказывала, рассказывала. И в сознании ее то и дело всплывала щеголеватая фигура Рюбе, его узкое с брезгливой миной лицо и почти бесцветные глаза.

Обстоятельно записав ее рассказ, журналист назавтра уехал, а душа начала кровоточить вновь.

До этого, оберегая покой мужа, Дора старалась принимать семейные неурядицы на себя и переживала их одна.

Но теперь такое было уже невмоготу. Она знала: у мужа уйма дел. Директор в командировке, за границей. Заводу необходимо переходить на семичасовой рабочий день. Но Совнархоз всячески оттягивает решение. Он даже нарушил им же назначенный срок — первое августа. И если это делать теперь самим — ответственность за всё придется брать на себя. Поэтому Димин еще и еще раз просматривал сводки, докладные, проверял материалы, подготовленные отделом труда и зарплаты. А тут еще отпочкование нового завода!..

Войдя в кабинет, Дора в нерешительности остановилась.

Неизвестно как, но Димин почувствовал ее присутствие, оторвался от докладной и поднял на жену затуманенный взгляд. Какое-то мгновение не видел ее, потом с удовольствием потянулся.

— А неплохая в общем-то картина получается.— И хлопнул ладонью по бумагам.— Вот так мы… Спасибо нам!

— Рая пришла,— сообщила Дора.

Находясь во власти своих мыслей, Димин не обратил внимания на ее слова, и как обычно, когда был в духе, ударился в рассуждения.

— У Маркса, Дорочка, есть одна чудесная мысль…

— Одна ли? — против воли улыбнулась она, не в силах, однако, сразу заговорить, о чем намерилась.

— Он сказал: придет такой час, когда богатство людей будет измеряться не рабочим временем, а свободным. Не тем, сколько человек работает, а тем, сколько он отдыхает. Видишь, как оправдывается.

— Значит, и Маркс думал о перегрузке.

— Но совсем не так, как ты…

— Почему?

— Попробуй назови мне хоть одного лодыря, который был бы счастлив или долго жил? Нет таких лодырей в природе.

— Мне, Петя, все равно тяжело смотреть на обессиленных людей. Мозоли, пот я ненавижу, как и кровь, боль…

— Если ты не принимаешь этого как инженер, то я понимаю. Если же как человек… Рая еще не пожаловала?

То, что у них завязался давнишний спор и муж при этом вспомнил о Рае, смутило Дору. Но кривить душой было невозможно.

— Рая дома… — сказала она, стараясь взять себя в руки.— Да радости от этого мало.

— Что там еще? — сердито засопел Димин и со скрипом отодвинул кресло.

Нарочно сгущая краски, Дора принялась рассказывать о дочери, о Севке и сегодняшнем случае. Она видела, как кожа на лице мужа стягивается, твердеет, становится шершавой, но продолжала свое.

— Она, кажется, даже курить пробует…

Он сделал шаг к ней, остановился и наотмашь рубанул воздух рукой.

— Нет!.. С этим отдыхом, поисками себя и как ты там еще формулируешь, пора кончать. Рано для нашего времени этим заниматься. Только работа, пускай самая тяжкая, черная, способна еще спасти ее. Иначе поправлять будет поздно. Ты слышишь? Поздно!

— Я тоже слышу, папа,— хрипло отозвалась с порога Рая.

Ни Дора, ни Димин не заметили, что все это время дочь стояла в дверях кабинета.

«Во субботу, день ненастный…» Нет, суббота стала одним из наиболее светлых дней недели. Меньше рабочих часов. Канун выходного. Сам рабочий ритм приобрел какой-то приподнятый характер. Работается споро, всласть, потому что знаешь — как ни трудись, устать не успеешь. Да и ожидание отдыха не менее приятно, чем сам отдых. Несмотря на семейные неприятности, Димин пришел в партком с желанием действовать энергично, решительно. Нет, эти неприятности тоже подгоняли его.

Переняв преданный взгляд машинистки, он кивнул ей и, не раздеваясь, направился к тумбочке с телефонами. Позвонил Сосновскому, но того еще не было. Не откладывая, набрал его домашний номер.

— Максим Степанович! Загляни-ка по дороге на минутку ко мне,— узнав покашливание Сосновского, крикнул он в трубку, как делал это, ощущая прилив сил.

Машинистка принесла почту. Но Димин не сел просматривать ее, а заходил по кабинету, вскидывая голову и проводя рукой по волосам.

Когда появился Сосновский и спросил, что за пожар, он все еще ходил туда-сюда вдоль длинного стола.

— Пожара нет,— не принял шутливого тона Димин.— Я о семичасовом хочу поговорить. Доколе мы будем бояться?

— Есть такая поговорка, Петро,— миролюбиво начал Сосновский.

— Паки, паки и еще раз паки отмерь…

— Отмеряли. Дальше?

— Пускай приедет директор.

— А это для чего?

— Совнархоз ведь не мычит не телится.

— Как и мы с тобой…

Они сели за стол друг против друга. От красного сукна, которым был покрыт стол, на лицо Димина лег отблеск, от чего оно стало выглядеть воспаленным. «Почему он так возбужден? Принял решение, что ль?» — подумал Сосновский и спросил:

— Можно узнать причину такой спешки?

— Куда дальше тянуть? Мы ведь обещали рабочим, и они стараются вовсю. Так долго не может быть. Веру ведь подорвем.

— Но приказ придется подписывать все-таки Сосновскому, сиречь мне?

— Разумеется,

— А я совсем не хочу подставлять голову под обух, а потом гадать — опустится он на нее аль нет. Кому это нужно?

— Я настаиваю, Максим Степанович.

— Тогда пускай партком выносит решение и обязывает.

— Кого?

— Меня. Я возражать не буду. Во всяком случае, коллективное мнение будет высказано.

— А-а, вон она что…

— Принципиальность — это чудесная вещь, конечно, но не всем дается такая привилегия.

— Если это не раньше, а теперь только выдумал,— ладно. Пусть так и будет. Но договор — чур последний раз!

— Это что — угроза?

Сосновский вспомнил, что в бытность Димина главным энергетиком по его службе за восемь лет ни один человек не был уволен и никто не получил выговора. Правда, частенько, не чуветвуя доброжелательности к людям, Димин заставлял себя быть доброжелательным, но все равно Сосновскому стало совестно. «Нехорошо»,— признался он себе, и сомнения последних дней нахлынули на него.