Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 45)

Загорелись фонари, и всё сразу изменилось, стало привычным. В это время кто-то обнял их сзади и крикнул над самым ухом:

— Ага, попались!

Арина вздрогнула и отступилась, хоть знала — это Лёдя, которая имела глупую привычку вот так, неожиданно пугать их, а потом смеяться, уверенная, что ей простят, а то и посмеются вместе.

— Снова дурачишься,— несердито начал выговаривать Михал.— Как отучить тебя. Видишь, мать испугала? Тьфу!

— Вы куда — в магазин? — не придала значения его словам Лёдя.— Возьмите меня.

Подхватив мать и отца под руки, стараясь попасть в ногу, она зашагала, балованно мотая головой.

— Кира простудилась, болячки выступили. И тут, и тут, и тут,— показала пальцем на своем лице.

— И показывает еще! — испуганно воскликнула Арина.— Перестань сейчас же!

Михал засмеялся.

— Вы куда? — снова поинтересовалась Лёдя, понимая, что отец в том великодушном состоянии, когда хочется делать хорошее.— За сладеньким?

И вправду, у Михала, когда он вот так ходил с дочерью, обычно пробуждалось умиление, желание чем-либо побаловать ее. Свернув в булочную, он купил дочке пирожное. Махнул рукой:

— Ладно, это тебе в честь семичасового. Лакомься…

В булочной было светло, и, когда вернулись на улицу, сдалось, что там потемнело. Лёдя опять взяла родителей под руки, но, дойдя до угла, вдруг остановилась, отпустила их и рванулась к парню, который переходил улицу. Парень был без шапки, в комбинезоне, с рюкзаком за плечами, с плащом на руке. Шел, осматриваясь по сторонам, будто попал сюда впервые. Лёдя догнала его и, закрыв руками глаза, повисла на его спине.

— Дочка! — крикнул Михал.

Но она уже тащила к ним парня, который покорно ковылял вслед.

— Мама, это же Юра! Тятя, посмотрите. Он и домой не дал телеграмму… Шел, говорит, к нашей квартире, чтобы взглянуть на окна. Мама, вы слышите? Он говорит, что шел к нашему дому…

Даже при скупом уличном свете было видно, как похудел и возмужал Юрий. А может, это только казалось, потому что он был небрит. Но одно оставалось бесспорным — Юрий вырос и безмерно рад, что приехал и видит Лёдю, Шарупичей.

6

Все спали, когда Юрий позвонил у своих дверей. Но как только заверещал звонок, окна в доме осветились, будто его ожидали. Вера сама отворила дверь, заахала и сразу же приказала работнице готовить ванну. Целуя Юрия, брезгливо морщилась и трепетала от радости. В полосатой пижаме, с добрым, помятым от сна лицом, вышел из спальни Сосновский. В длинных ночных рубашках и тапочках на босу ногу прибежали Соня с Леночкой. Они захлопали в ладоши, повисли у брата на шее, а потом отобрали рюкзак, плащ и торжественно, как что-то драгоценное, понесли на кухню.

Когда Юрий умылся, переоделся и пришел в столовую, все уже сидели за накрытым столом.

— Ай! — испуганно удивилась Леночка, вроде бы впервые увидела брата.

Смахнув слезинки, Вера начала, как гостю, подкладывать ему вкусноту.

— Ну, рассказывай, Юрок,— между тем просила она, сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Жадно жуя и улыбаясь, Юрий стал вспоминать пережитое, виденное. И выходило, что не было еще в его жизни более интересной поры, чем эта — поездка на целину. Юрин рассказ почему-то обижал Веру, но она молчала и слушала, надеясь, что сын проговорится и она узнает о каких-то новых секретах и тайнах, которые ей обязательно нужно знать, чтобы отвести от него очередную опасность.

— Днем жара,— увлеченно говорил Юрий, принимаясь за сладкое.— А ночью — холод, брр! Кое-кто из ваших пробовал даже вокруг палаток бегать. Веселая картинка, правда? А два последних дня не умывались, не брились — решили это перед отъездом по-настоящему сделать, с мылом, с мочалкой…

— Ай, Юрочка! — на этот раз восхищенно удивилась Соня.

— Все похудели, стали тонкими-звонкими. А последнюю ночь, как дикари, веселились. Принесли со стройки досок, ведро солярки. Разложили костер. Сожгли все старые носки, ботинки, рубахи. Вот иллюминация была! На большой. Потом надули камеру от мяча, облили соляркой подожгли и давай играть в футбол… Мирово получилось!

— Ты хоть скучал о нас? — спросила Вера и прикусила губу.

— Скучал, известно…

Он проспал до вечера следующего дня. Когда же стало темнеть, вскочил, как по команде, быстро оделся, побрился, перекусил и хлопнул дверью.

С Лёдей они договорились встретиться возле универмага. Юрия несло словно ветром. Задыхаясь, он прибежал на условленное место и сначала даже не увидел Лёдю. А когда увидел, остолбенел: девушка ждала его с Тимохом и, заметив, торопливо засеменила навстречу.

— Ты опоздал,— пожурила она.— Мы хотели уже уходить.

— Как ты встретилась с ним? — шепотом спросил Юрий.

— Тима был у нас. Я попросила, чтобы он проводил меня.

Она не делала из этого секрета и произнесла это нарочно громко, чтобы слышал Тимох. Вообще, ее, видно, забавляла ревность Юрия, а еще больше то, что Тимох сразу как-то сник. Девушки часто безразличны к переживаниям третьего лишнего. Подчас им нравится, что из-за них страдают. А Лёдя, казалось, даже радовалась всему этому.

— Нам, Тима, направо,— став рядом с Юрием, показала она на заводской парк.— Заходи завтра. Евген, наверное, будет дома.

Что-то радостное поднялось у Юрия в груди, но тут же опало. Ему вдруг сделалось неловко перед Тимохом за свою победу, за свое счастье, за Лёдину вызывающую прямоту. И, не подозревая, что это великодушие победителя, которое оскорбляет не меньше, чем Лёдина прямота, он предложил:

— А может, пойдешь с нами? Идем.

Лёдя удивленно вскинула на него глаза. Поправила берет и приготовилась идти одна.

— Извини… — запнулся Юрий, протягивая Тимоху руку.

— Дурак,— ответил тот и едва не бросился прочь.

Они следили за ним, покамест он не затерялся среди прохожих, а когда его не стало видно, неожиданно для себя рассмеялись. Смеялись они не над Тимохом, не над донкихотством Юрия, а просто от радости, от огромного, как мир, обретенного счастья.

— Мне очень не хватало тебя там,— признался Юрий, довольный собой.— Пойдем отсюда. Видишь, так и следят,— кивнул он на одетые с иголочки манекены в витрине универмага.— Я скучал, Лёдя! Очень скучал. А тут, как назло, журавли. Летят и летят, как у нас, косяками… И перекати-поле. Вокруг все побурело, а оно катится, неведомо куда и зачем. Поверишь, мы видели даже нечто похожее на северное сияние. Как на краю света…

Юрий вспомнил, о чем рассказывал дома, и почти дословно принялся повторять все сначала. Ему самому понравился этот рассказ, особенно, как пасовались зажженным мячом, и он несколько раз повторил: «Облили камеру соляркой, зажгли и, пока не лопнула, играли в футбол. Сила! Но тебя не было…»

Им хотелось побыть одним, а всюду гуляли люди. Были они в парке — сидели в беседках, на лавочках, прогуливались по аллеям и просто меж сосен. Наконец Юрию с Лёдей повезло: в далеком углу они нашли свободную скамейку. Но и там не было покойно, и каждый раз, когда кто-нибудь проходил мимо, они боялись, что к ним подсядут.

Над головой тихо шумели сосны. Временами они поскрипывали, как в лесу. До улицы отсюда было ближе, чем до завода. За темными стволами сосен была видна двойная цепь электрических фонарей, мелькали автомашины. Но завод ощущался, пожалуй, сильнее. Его дыхание смешивалось с запахом нагретой за день сосновой коры, смолы-живицы. Долетал сюда и его гул, подземный, неутихающий.

Лёдя не перебивала Юрия, хотя подмывало поделиться и своим.

— Хорошо, что мы помирились тогда, на товарной,— улучила она момент, когда Юрий немного успокоился.— А то неизвестно, чем бы все кончилось. И без этого нелегко, а тут ссора…

— Разве я знал?

— А так я все время о тебе думала. И работая, и сдавая экзамены, и когда впервые на лекцию пришла. Кира дуется, а я смеюсь. Очень уж хочется счастливой быть. Понимаешь? Я же теперь, Юра, как-никак формовщица. Студентка и формовщица. Это не очень просто, не думай! Как сначала было? Стою у машины и об одном забочусь — хоть бы работала как нужно. Не поверишь — упрашивала ее в мыслях, молила. Загадывала про себя: будет что-нибудь этак, а не так — значит хорошо, нет — значит закапризничает она или что-то испортится. А сейчас знаю: не я к ней приставлена, а она ко мне. Ты думаешь, что это просто? Да?

Лёдя не жаловалась, а пыталась объяснить, что пережила, хотела, чтобы Юрий понял и посочувствовал ей. Она тянулась к нему, ждала его ласки.

Не совсем понимая Лёдю, но улавливая ее порыв, Юрий привлек девушку к себе. Желая как можно ближе ощутить ее, он то склонял голову и припадал щекой к Лёдиной груди, то, как слепой, искал ее губы. А она, полная доброты и любви, как совсем взрослая женщина, ерошила его волосы и позволяла обнимать и целовать себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Через несколько лет автогородок соединится с Минском. Железная дорога, пересекающая Могилевское шоссе — главную улицу поселка, наверное, пройдет под ней или поднимется на виадук. Многоэтажные дома скроют холмистое поле, хвойный лесок, складские постройки, и простор не будет врываться сюда. Но и тогда, став заводским районом города, этот уголок сохранит свой облик и своеобразие.

Уже сейчас в нем такие же, как в центре, бульвары, липовые аллеи и электрические фонари, такие же магазины и праздничные витрины в них, парикмахерские, ателье, сберегательные кассы со знакомыми зелеными вывесками. Так же звенит и сыплет голубые искры трамвай, ходят кремовые, с синими полосами троллейбусы, на остановках ждут их люди, которые никак не привыкнут стоять вдоль тротуара. Пусть! Но его своеобразие, неповторимость поддерживает и всегда будет поддерживать завод. Его гул, дыхание будут ощущаться и завтра и через десять лет. Всему-всему здесь он будет навязывать свой ритм и определять часы пик.