Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 37)

Уголки губ у Веры скорбно опустились. Она сделала неуверенное движение кистью руки и шевельнула плечами.

— Пусть будет по твоему. Езжай. — И крикнула в кабинент Сосновскому: — Нужно в город, Макс! Окажи Феде.

— Купишь рюкзак, тапочки, футболку и комбинезон, — сказал Юрий. — Я больше ничего не возьму. Разве штаны.

— Ах боже мой! — почти ужаснулась Вера и, сорвав пелеринку, бросилась переодеваться. — Чего ты молчишь, Макс? — нетерпеливо спросила из-за стенки.—- Скажи ему что-нибудь!..

Юрий проводил мать до машины, подождал, пока она скрылась за поворотом дороги, и с облегчением побрел по тропинке к озеру.

И полдень прошел сильный ливень. Он обрушился на лес вдруг, с ветром. Такие дожди долго не идут, но оставляют на дорогах, на травянистых полянках большие зеркальные лужи.

Едва дождь кончился и засияло солнце, стало очень тепло. В парной духоте терпко запахло грибами, прелью, меж деревьями повисла то ли дымка, то ли редкий сизый туман. Косые солнечные лучи пронизывали его полосами, под кустами же и в зарослях таилась синеватая засень. Казалось, солнца, света чрезвычайно много. И это наверное, потому, что они воспринимались не столько глазами, сколько душой, взбиравшей их в себя с теплынью, с пахучим воздухом, с лесной испариной.

Юрий знал природу плохо и, естественно, ни слишком любил ее. Но косые солнечные полосы, которые раньше видел лишь на картинах, привлекли его внимание. Он остановился и долго, не отрываясь, смотрел на них, чувствуя, как растет умиление этим зеленым,, пронизанным лучами солнца миром. Скоро придет пора прощаться с ним и ехать в неизвестное. Действительно ли это необходимо? Что его гонит? Некоторые ребята решили подработать. Тимох не может без перемен, приключений. Он и на войну пойдет, как на праздник. Васину приказывает чувство долга. А что заставляет его, Юрия? Отношения с Лёдей? Испытанное в комитете чувство своей зависимости от других?

Он вышел на берег моря. Оно было спокойное, как обычно перед вечером, и вроде прислушивалось к чему-то.

И вновь Юрий неожиданно открыл в его голубом просторе неизъяснимую прелесть, и вновь нежность наплыла на сердце.

«Нет, ехать все-таки надо,— с досадой подумал он.— Напросился, растрезвонил, взял обязательство, и отступать поздно. Не идти же объясняться с секретарем комитета!.. Да и не так страшен черт, как его малюют. Что я — вправду хуже других? Пусть знают…»

Сзади послышались голоса, смех сестер. Юрий хотел спрятаться за куст, но не успел. Леночка и Соня, в белых панамках, в одинаковых легких платьицах, с похожими на бабочек бантами на плечах, показались на берегу. Увидев брата, бросились к нему.

— Ах, Юрочка, ты едешь? Ай-яй-яй! — заахали они, восхищенно, с уважением заглядывая брату в лицо.— И тебе не страшно? Нисколечко? Ай, Юрочка!

Это напомнило Юрию подслушанный в прошлом году, накануне первого дня учебы, разговор между сестрами. «Ты боишься в школу идти?» — спрашивала Леночка, вытаращив круглые испуганные глаза. «Ага»,— таинственно призналась Соня, бледнея. «А почему боишься?» — «Я двойки буду получать».— «Вот беда! Я тоже ничегошеньки не знаю».— «Страшно, Леночка! Ай-яй-яй, как страшно!..»

Юрию сделалось весело. Отстраняя сестер, что висели на его руках, он, по возможности беззаботнее, сказал:

— А что тут особенного? Все едут. Отстаньте!

2

На рассвете небо было чистое-чистое. Но перед самым восходом подул ветерок, и из-за небосклона выплыли облака — лиловые, тихие, длинные. Сперва они поднимались грядой, а за ними яснело розовое небо и вставало косматое рыжее солнце. Потом их стало больше, они стали кудрявиться, пухнуть и вскоре выросли в кучевые. Однако утро осталось солнечным, возможно более солнечным, чем если бы облаков не было вовсе.

Наверно, Сосновский понемногу старел. Это особенно замечалось в его заботах о здоровье — своем и других. То он с горячностью несколько дней подряд занимался зарядкой и упорно заставлял всех делать то же, то по утрам, недовольно и сердито фыркая, обливался холодной водой, то вечерами ходил на прогулку, тянул с собой жену и дочерей. Последним средством в борьбе за долголетие у него были открытые на ночь форточки. Они пугали Веру, тревожили во сне, и, когда под утро холодало, она почти каждый раз просыпалась. Правда, потом, закутавшись в одеяло по уши, опять засыпала крепко — так, что ее уже к завтраку приходилось будить.

На этот раз она проснулась при первом порыве ветерка, который надул, как парус, тюлевые гардины и захлопал ими. Вера хотела было по привычке натянуть на голову одеяло, но вспомнила о сыне и, потрясенная тревогой, села на кровати. С недоумением поглядела на мужа, который сном праведника спал рядом, и принялась будить его.

— Что ты ни свет ни заря всполошилась? — запротестовал он.— Спи еще…

Но она встала, наспех оделась и, гонимая тревогой, пошла по комнатам. Страхи последних дней навалились на нее, и Вера не могла найти себе места, не могла взяться за какое-нибудь дело. Юрий один, без нее, поедет на край света, где простирается страшная в своей неоглядности целина… Суховеи, опаленные солнцем коричневые просторы и пыль. А ночью -—ни огонька, ни привета, в палатке. И это с его здоровьем, с его неприспособленностью? А если вправду война? Что тогда? Один на краю света! Боже мой, боже!..

Провожать его они поехали всей семьей. Но подъехать на машине к институту Юрий категорически отказался. Довелось прощаться на Долгобродской улице. Смущаясь, он поцеловался с отчимом, позволил расцеловать себя готовым заплакать сестрам и, взяв сверток с постелью, рюкзак с бельем и продуктами, с матерью пересел на трамвай.

Расчувствовавшись от того, что муж и Юрий так по-родственному простились, Вера отобрала у сына сверток и, держа его, как ребенка, всю дорогу не сводила с Юрия благодарных, испуганных глаз.

— Смотри, береги себя! — боясь рассердить его, повторяла она, довольная сыном, непривычно серьезным в выдержанным.— Пиши нам…

Она не отдала ему сверток и тогда, когда студенты после короткого митинга на институтском дворе, построившись в колонну, с цветами, транспарантами, знаменами двинулись по проспекту. Грянул оркестр. Бравурный марш вовсе размягчил Веру, и, чтобы не заплакать, она быстро достала платок и начала сморкаться. По тротуару с ней шли провожавшие — их было много, не меньше, чем студентов, но Вера не замечала никого и шла, неловко прижимая сверток к груди.

Идти нужно было через весь город, до товарной станции. Аккуратно подстриженный, в синем рабочем комбинезоне, Юрий чувствовал себя гордо от всеобщего внимания. Хорошо было шагать за знаменем под звуки оркестра. Беспокоила только мать — в нарядном сером платье, в шляпке с цветами и даже в серых нейлоновых перчатках, она неумело несла сверток, спотыкалась и не отнимала платка от носа. Юрий видел, как с озорным любопытством посматривали на нее товарищи, как лукаво усмехались встречные.

Мысли от матери переходили к Лёде. «Не пришла,— с горечью думал он, тщетно ища ее среди провожающих.— Ну, пусть не помириться, просто так… Если б ехала она, я был бы тут обязательно. Посмотрел бы хоть с тротуара, тайком…» И он ворочал по сторонам головой, не теряя еще надежды.

Иногда взгляд его встречался со взглядом Тимоха, и тогда становилось еще горше: «Ищет и он! Не ее ли?»

Тимох был возбужден, но не прятал этого, как Юрии. Когда умолк оркестр и раздалась песня про новоселов-целинников, он охотно подхватил ее, хотя и знал, что фальшивит и мешает другим.

Когда пересекали Долгобродскую улицу, вспомнил подвал, где в войну жил с сестренкой,— остатки разбитого дома, от которого уцелел только цокольный этаж. Его тогда накрыли, чем могли,— горбылями, досками, обгорелым железом, сверху присыпали землею и сквозь эту крышу, что скоро затравенела и поросла чертополохом, вывели самодельные жестяные трубы. Теперь же на его месте стоит многоэтажный красавец — новенький, опрятный. «Кто в нем живет?»

Круглая площадь открылась сразу — знакомая, аккуратная, со строгим серым обелиском, увенчанным орденом Победы. По обеим сторонам ее за молодыми липами зеленели газоны, кусты туи, пирамидки серебристых елей, поднимались кремовые дома, над которыми справа ажурной стрелой взлетала телевизионная башня.

Крайний дом, возле телевизионной башни, когда-то строил и Тимох. Муровал стены, облицовывал их керамическими плитами. Ему пришлось тогда овладеть этой мудреной профессией самому и научить ей своих ребят. Сколько довелось тогда повозиться с Виктором Смагаровичем, который сомневался то в одном, то в другом и долго не мог понять, как это все делается. Возводили они и вон те восьмиэтажные дома — ворота в центр, где проспект уже совсем торжественный. Портреты Тимоха и Виктора поместили тогда на Доске почета рядом с прославленным Урбановичем. И где? В театральном сквере!

На ступеньках обелиска стояла группа туристов в ярких, пестрых одеждах. Один из них — с желтой, вроде как приклеенной бородой, в черном берете и клетчатой ковбойке, увешанный фотоаппаратами,— отбежал на тротуар и застрекотал кинокамерой.

Это почему-то понравилось Тимоху.

Вспоминал он всё остро, и печаль его и радость были глубже, чем обычно. Но и над этой печалью и радостью господствовало новое чувство — преданность. Полнясь гордостью за все, что видел, Тимох как бы прощался с ним и обещал: все будет хорошо. Это было похоже на клятву, хоть близость Юрия отвлекала и мучила его.