Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 38)
— Дома не больно ругали? — спросил Тимох у него, заставляя себя быть приветливым.
— Нет, ничего,— покраснел тот.
— Захватил ФЭД?
— А как же!
— Снимемся перед отъездом?
— Обязательно…
Вдруг Юрий сбился с ноги: по тротуару, разыскивая кого-то в колонне, торопились Кира и Лёдя. Раскрасневшаяся, Лёдя натыкалась на встречных и, держа перед собой руку, то и дело отстраняла тех, кого приходилось обгонять. Заметив Юрия, она засияла и, приветливо махая рукой, пошла уже боком, как и раньше, толкая людей и не прося извинения. «Кому она машет, мне или Тимке? — усомнился Юрий.— Ну кому?»
За колонной на Московской улице стали скапливаться трамваи, автобусы, машины. Людей на тротуарах прибавилось.
Колонна миновала Бетонный мост, свернула на товарную станцию и вместе с провожающими и просто любопытными заполнила платформу, вдоль которой стояли накрытые скатертями столики-буфеты.
Ряды расстроились, и пестрая толпа разлилась во платформе: студенты искали свои вагоны, родители — студентов.
Снова заиграл оркестр. Чтобы музыка была слышна на всей длиннющей платформе, использовали громкоговорители милицейской машины с рупорами. И от этих усаленных репродукторами звуков суматоха, суета еще увеличились. Появились продавщицы в белых халатах, с корзинами, предлагая купить мыло, зубную пасту, одеколон. Засновали и сразу стали приметными кинооператоры, фотокорреспонденты.
Найдя глазами мать, но потеряв Лёдю, Юрий поднял руку, помахал матери и, работая локтями, стал пробираться к своему вагону.
Товарищи грузили уже в него вещи, занимали на нарах места. Кто-то успел мелом нацарапать на стенке: «Холостяки! Просим не кантовать!» Стоя в дверях, Жаркевич и Тимох не пускали в вагон Васина.
— Читай! — кричали они и показывали надпись, а Васин клялся, что они ошибаются, и совал им под нос паспорт.
Вскоре в вагон протиснулась и Вера. Бережливо положив сверток на нары, вздохнула.
— Боже мои! Темно, пыльно. Вам не дали даже соломы. Как же вы будете ночью?
— Идем, мам,— заспешил Юрий и соскочил назад на платформу.
— Ты, Тима, присматривай за ним,— едва сдерживаясь от слез, начала было увещать Вера Антоновна.— Вы же когда-то дружили…
— Мам! — остановил ее Юрий.
Вера послушно смолкла и сошла на платформу вслед за ним.
Неподалеку было депо. Возле него, попыхивая паром, стояли два могучих СУ. Где-то дальше перекликались другие паровозы, и это напоминало о дороге — далекой, неведомой.
— Не забывай нас, Юрик, пиши, иначе я с ума сойду,— не выдержала Вера.— Пиши обо всем, не ленись, мой мальчик! Помни, без тебя мне не будет покоя…
Юрий слышал и не слышал ее. Вокруг разноголосо шумели люди. Фотографировались. Ели мороженое. Пили лимонад. Но Юрий плохо замечал и это: он думал о Лёде. А когда увидел ее — Лёдя пробиралась к ним сквозь толпу,— почти испугался.
— Я сейчас, мам,— извинился он, едва шевеля непослушными губами, и пошел навстречу.
Они взялись за руки и поздоровались. Онемевший, не выпуская Лёдиных рук, Юрий не знал, как вести себя дальше. А запыхавшаяся, тоже счастливая, Лёдя, точно боясь, что не успеет сообщить обо всем, принялась вдруг рассказывать, как Докин проводил у них беседу. Затем, захлебываясь, стала говорить о том, что теперь она обязательно будет опять поступать в Политехнический, но уже на вечерний…
Вера наблюдала за ними издали, и сердце ее заходилось от глухой обиды и ревности.
3
— Тихо,— предупредил Тимох.— Ложись!
Чувствуя, как его трясет от пережитого страха, Юрий лег между ним и Васиным и попытался успокоиться. Но по спине пробегали мурашки, и он вздрагивал, словно тело простреливал ток. Ему даже страшно было подумать о том, что произошло. А оно, как назло, стояло перед глазами, и не хватало сил отогнать его, хотя Юрий вертел головой и нарочно не смыкал век.
Спали вповалку, прижавшись друг к другу. Затекали руки, болели бока: дорогой так и не смогли раздобыть ни сена, ни соломы.
В вагон попала группа студентов строительного факультета. Один из них, гололобый, худой, горбоносый, набрал в Пензе водки. Правда, был приказ о том, чтобы ни в станционных ларьках, ни в буфетах, ни в привокзальных магазинах спиртного не продавали. Но он схватил такси, сгонял в центр города и привез оттуда целую батарею. Ложась спать, он перепутал нары и сейчас храпел где-то рядом, На нарах и без него было тесно, теперь же совсем нельзя было шевельнуться.
До этого все шло хорошо. Увлекала сама необычность — и поездки и обстоятельств. Шутки вызывала даже теснота. На вагоне сохранилась надпись: «Шестьдесят человек и пятнадцать лошадей», и всех радовало — как чудесно, что нет четвероногих соседей. Без умолку рассказывали анекдоты, острили, играли в карты. Окружив Васина с баяном, вдохновенно пели песни. Спокойного, всегда подтянутого Васина наперебой приглашали в другие вагоны, а он только кивал на однокашников: просите, мол, разрешения у них!
У запасливого Жаркевича оказалась машинка. Вывесили объявление, что здесь, в парикмахерской на колесах, можно модно постричься за сходную цену — прическа целинная! Первым почти насильно постригли горбоносого студента-строителя и долго, до колик в животе, смеялиеь над ним — чудным и страшно носатым.
На разъездах, на станциях, где стояли подолгу, высыпали из вагонов. Торопились к водоразборной колонке, раздевшись, пускали воду и, пока хватало духу, мылись и пританцовывали под ледяной струей, что секла тело. Потом играли в волейбол, загорали. И, казалось, никто еще не мылся под лучшим душем, никогда не приходилось так азартно играть в волейбол, ни разу так ласково не грело солнце.
Чаще по ночам на крупных станциях ходили в солдатские столовые длинные деревянные бараки. На столах стояло по два котла — с борщом, с перловой кашей-шрапнелью — и огромный чайник. Любители проявить инициативу отмеряли половниками порции. Тускло горели под потолком электрические лампочки. Из котлов поднимался аппетитный пар и, сдавалось, ходил ходуном от напористого, веселого шума, шуток и смеха. Ели из металлических мисок, обжигали губы, а затем, сломя голову, неслись к вагонам.
Большие города обычно проезжали тоже ночью, не останавливаясь. Толпились возле дверей и люков окон. Нарочито заводили песню и пели во весь голос, захлебываясь от ветра. По этим песням, по красным с лозунгами полотнищам на вагонах люди узнавали, что едут целинники. На перронах вокзалов, на улицах около опущенных полосатых шлагбаумов им что-то кричали, махали вслед.
На последней остановке перед Сызранью по вагонам предупредили: когда поезд приблизится к мосту через Волгу, закрыть двери и не высовываться из окон.
— Рискнем! — предложил Тимох Васину и, перемигнувшись, вместе с ним незаметно исчез из вагона.
Догадываясь, в чем дело, Юрий соскочил вслед и, как предполагал, отыскал их на тормозной площадке. В вагоне было душно, жарко, потому он и до этого некоторые перегоны просиживал здесь — загорал.
Заметив его, о чем-то говорившие Васин и Тимох замолчали.
— Это, ребята, Волга! Ого! — сказал более восхищенно, чем это чувствовал, Юрий.— Но в Куйбышеве, наверное, обратно придется перейти в вагон. Правда?
Ему не ответили. Он спросил еще раз, и Юрке показалось: его хотят унизить и за что-то отомстить.
Темнело. На стрелках загорались огни. Пахло мазутом, нагретыми шпалами, песком и чем-то еще — специфическим, станционным. Где-то вблизи лязгали буфера, посвистывал маневровый паровоз-кукушка и верещал свисток сцепщика.
Состав на этих перегонах тянул электровоз. Он рыкнул, дернул раз-второй и начал набирать скорость. Сначала вразнобой, сбиваясь с ритма на стрелках, потом все слаженнее застучали колеса. И приятно было слушать их перестук, приятно без мыслей смотреть на звездное небо, разлинованное телеграфными проводами, на окутанный синеватыми сумерками простор — то холмистый, то неоглядно ровный. Верно, в этом стремлении к бездумному созерцанию тоже проявляется человеческая жажда красы.
Видя, что друзья все молчат, и, бесспорно, из-за него, Юрий перешел на другую сторону площадки и сел, спустив ноги на ступеньку.
Приближение Волга он почувствовал по свежести, неожиданно дохнувшей на него. Поежившись, Юрий взялся за поручни, подался вперед и начал вглядываться в темноту. Волга уже угадывалась — там, куда, грохоча, мчался поезд, темнота редела и от земли исходил туманный свет.
Наконец вдали блеснула стальная полоска. Блеснула, затрепетала и стала расти. И по мере того, как она росла, темнота исподволь поднималась вверх. Поезд сбавил ход и осторожно взошел на мост. Перестук колес стал слышней и эхом отдавался в железных переплетах. А внизу поблескивала Волга, бескрайняя, стальная. Там-сям мерцали огоньки бакенов. Плыл пароход — тоже в огнях. Но это только подчеркивало безбрежность реки.
— Иди сюда,— позвал Васин.
Юрий подошел к товарищам и остановился, пораженный. Не очень далеко над зыбкой волжской гладью он увидел россыпь городских огней и два взметнувшихся в небо факела. Огромные голубые языки пламени трепетали и колыхались в ночной синеве.
— Что это? — стаил дыхание Юрий.
— Жгут лишний газ,— отозвался Васин.— Я бывал тут, когда в армии служил. Правда, ничего?
Юрий кивнул головой и заметил, как жадно глядел на огни Тимох. Он будто тянулся к ним.
— А гидростанция далеко отсюда? — спросил он и скорее подумал вслух, чем сказал: — Тут всё стоит друг друга. Вот где поработать бы!