Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 36)

В красном уголке было всего несколько человек: видно, немногие хотели быть первыми. Трое рабочих сидели на скамейках, возле задней стены небольшая группа окружила бильярд, на котором играли Прокоп с Трохимом Дубовиком. Здесь же, обнявшись, стояли Лёдя и Кира Варакса. Удары бильярдных шаров гулко раздавались в пустом помещении.

Вчера, после обсуждения и проверки, завком внес Трохима Дубовика в список участников народной стройки. Через день-два он начинал работать на строительстве дома, в котором должен был получить квартиру — однокомнатную, но с кухней и ванной. Что работать придется сейчас много — и на заводе и на стройке, Трохима не смущало. Он, как рабочий человек, не больно считался с этим: труд — не заработанные деньги, а силы не одалживать. Окрыленный надеждой, он выглядел именинником, и шары у него ложились в лузы на диво точно,

— Ты же мастер спорта,— хвалила его Лёдя и тайком поглядывала на Комлика.— А ну еще! Выпрямься только…

Комлик сидел в переднем ряду один, грыз ногти и мрачно, исподлобья поглядывал на маленькую сцену, где стоял накрытый красной материей стол с графином воды и стаканом. Михал подошел к нему, но не сел, а остался стоять. Тот заметил это и с видом человека, который принимает и понимает все, болезненно сморщился:

— Значит, судить будете? Кашину простили, а меня на цугундер.

— Нехай твои товарищи скажут слово.

— А ты уже не товарищ?

— И я скажу, хоть на тебя слова не так уж и действуют. Видно, меры покрепче нужны.

— Например?

— Летнего отпуска лишить или разряд снизить.

— Права не имеете! Хотя какие у меня права — беспартийный…

Стали собираться рабочие. Вскоре удары бильярдных шаров потонули в людском говоре.

О чем думал Комлик? Он знал, что некоторые из присутствующих с глазу на глаз, возможно, и посочувствовали бы ему, но на собрании будут молчать и соглашаться с остальными. В свои права здесь вступает какая-то общая воля, которая сильнее каждого в отдельности. И после уж не подцепишь никого, не упрекнешь: скривил, мол, душой — потому что сам знаешь, что такое чувство ответственности, которое приходит в подобных обстоятельствах. Комлик думал об этом и внутренне изнемогал. От обиды, от бессилия что-либо изменить в будущем решении товарищей.

«Вишь, на что замахнулись, разумные,— на работу, разряд, отпуск!..»

Будто сквозь сон, он слышал, как Михал открыл собрание, а потом просто, ничего не преувеличивая, совсем не так, как представлялось, стал говорить о времени, о том, что вина Комлика не в одном пьянстве. Он не только губит свое здоровье, подрывает трудовую дисциплину, а и позорит звание рабочего, мешает людям быть лучшими, тянет назад. И все-таки, как ни тяжко было это слушать, слова Михала Комлик сносил, хоть они били в сердце. Но когда стала выступать Кира Варакса, все опять взбунтовалось в нем.

Кира не пошла на сцену, а, требовательно вскинув руку, заговорила с места. Гневно поблескивая раскосыми глазами, девушка для чего-то развязала платок, сорвала его и побледнела от негодования.

— Это позор! — выкрикнула она.— Я бы, вообще, наказывала всех пьяниц! Как они смеют? Слюнявые, гадкие! Они же одним своим видом оскорбляют людей. Тьфу! А когда распустят язык… Им кажется, что остроумно выходит, а плетут неизвестно что, сквернословят… Противно это!..

— Ты у него, Кира, спроси,— послышался голос Доры Диминой,— что он, так и в коммунизм придет с опухшим от пьянства лицом?

Комлик поискал ее глазами: «Вечно встрянет и пырнет в самое больное место!.. Ну, погоди!» И, поклявшись во что бы то ни стало припомнить обиду и поквитаться, всем корпусом повернулся к Кире.

— Ты меня видела таким, как рисуешь, или из пальца высосала?

— Вас я не видела, дядька Иван,— не взглянула на него Кира.— А разве это обязательно? Но вы же пьете!..

— Он пьет, да закусывает! — подал голос Трохим Дубовик с задних рядов.

По уголку прокатился смех.

Михал постучал стаканом о графин, но, увидев, как болезненно воспринимает подобную критику Комлик, засмеялся сам.

— Шо-шо? — прикинулся он, что не дослышал, и под общий хохот дал слово Прокопу: — Говори, Свирин!

— Мне жалко вас, дядька Иван,— перевел тот дух.— Правильно ведь говорят: в маленькой чарке больше, чем в море, людей гибнет. И несправедливо это! От завода на вас слава падает, а от вас на завод — тень одна. Вообще, неладно в нашем цехе получается. В карты перестали резаться, так в домино начали. Обедать не идут — бьют косточки. Проиграл — после работы пиво, сто граммов ставь. А там важно зацепиться. Кончать с этим пора! Рабочие мы!..

С собрания Михал пошел вместе с Комликом, уверенный, что тот что-нибудь да скажет. Но Комлик тяжело и упрямо молчал, видимо ожесточенный происшедшим.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Экзамены, зачеты Юрий сдал довольно успешно, и его официально, приказом, зачислили на второй курс. Волнуясь, как новичок, он получил в деканате студенческий билет и, отправляясь трамваем в автогородок, а оттуда с отчимом на дачу, то и дело ощупывал карман. Неполноправие, кроме всего, отнимало радость, потому сейчас она была неудержимой и просто распирала его. Сидя рядом, Юрий украдкой посматривал на отчима и, возможно, впервые чувствовал к нему благодарность и уважение.

Сосновский был молчалив, задумчив. Как только миновали железнодорожный переезд, вынул из портфеля техническую брошюру — а их он читал где только мог — и углубился в нее. Потом стал сердито подчеркивать красным карандашом отдельные места, делая замечания на полях. Напротив одного абзаца Юрий заметил размашисто выведенную фамилию Кашина и два восклицательных знака после нее. Захотелось как-то высказать переполнявшее его чувство.

— Севку, пожалуй, исключат,— сообщил он, глядя на шоссе, на тонкие, редкие березки по сторонам.

— Это почему же? — оторвался от брошюры Сосновский, удивленный не столько новостью, сколько пасынком,— тот ничего не рассказывал ему и никогда не начинал разговор первый.

— Он не пошел на последние экзамены.

— Что ты говоришь?!

— Демонстративно не пошел… А на самом деле просто не подготовился.

— Это аккурат по-кашински. Вообще, неплохо, если бы отбор шел не только при поступлении. Насильно из человека не сделаешь инженера или врача.

— Он потом хотел годовой отпуск взять, даже медицинские справки приносил. И заявление подавал, чтобы на целину поехать. Но в комитете комсомола нипочем слушать не хотят. Ребром вопрос ставят…

Не совсем понимая, чем вызвана словоохотливость пасынка, Сосновский как бы невзначай спросил:

— А твои как дела?

— Что мои? Я еду,— блеснул глазами Юрий.

Этого Сосновский не ожидал. Он представил, как встретит новость Вера, и расслабленно, виновато усмехнулся.

— Только давай договоримся,— предложил он.— Говорить с матерью сначала буду я. Понятно?..

Вера после разговора с мужем вышла к Юрию расстроенная вконец. Правда, чтобы выглядеть более решительной, она старательно вытерла слезы. Но на припудренном лице, там, где она прикасалась к нему, остались красноватые полосы. И, несмотря на пышный, с пелеринкой, халат, в котором мать так нравилась Юрию, она казалась бескрылой, поникшей. Однако Вера еще держалась и верила, что можно настоять на своем. Сделав сыну знак чтобы сел на оттоманку, она опустилась рядом.

— И все-таки тебе ехать не следует.

— Я поеду, мам,— тихо, но упрямо возразил Юрий и встал.

Она будто не услышала его.

— Макс говорит, что там ты станешь самостоятельным, узнаешь цену хлеба. Больше отдашь — больше получишь. Глупости! Успеешь, испытаешь еще всякого. Жизнь, Юрок, жестокая штука. Повеселись хоть, пока живешь с нами. Чтобы потом нашлось что вспомнить. Да и в мире неспокойно. А что, если война? Ты же дитя горькое…

— У меня, мам, паспорт и студенческий билет.

— Все равно горькое! — Вера хотела притянуть сына к себе, но тот уклонился.

— Я не младенец,— искоса глядя на мать, сказал он, убежденный, что давно думал так.— Мне совестно перед товарищами. Чем я хуже их? А ты… ты всегда отстаешь во всем. Помнишь, как сказала Евгену Шарупичу, что он вырос. Вы-ы-рос! И это взрослому человеку, который кончает институт и у которого семья могла уже быть…

Напоминание о Шарупичах полоснуло Веру по сердцу. Спохватившись, она встала тоже.

Теперь они думали об одном, но по-разному: мать — ревниво, тревожась, сын — тоскливо, с болью.

Готовя Юрию выпестованную в мечтах, не совсем ясную самой, но безусловно блестящую будущность, Вера решительно оберегала сына от всего, что могло, по ее мнению, стать для него роковым. Возненавидела она и Лёдю, девушка оскорбляла ее гордость, шокировала. Она приносила неприятности Юрию, мешала учиться, пользоваться радостями, какие уготовила ему Вера. Страшило и то, что в отношениях Юрия и Лёди завязывается нечто серьезное.

«Ну что ж,— стала успокаивать она себя,— может, его затея и к лучшему. Пускай едет. За полтора месяца немало воды сплывет, да там и забудет скорей эту… Он не девчонка, чего бояться. Пусть…»

«Ничего, — со щемящим чувством между тем думал о Лёде Юрий. — Скажут послезавтра — спохватится, да будет поздно. А как хорошо могло быть!..» Но в то же время закрадывалась и надежда — в разлуке Лёдя скорее раскается, начнет сожалеть о своем легкомысле. Его поездка на целину раскроет ей глаза на многое.

— Значит, договорились, мам? — спросил он с угрозой.