Владимир Кантор – «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского (страница 92)

Чернышевский писал императору уже из Вилюйска (1879), прося справедливости к семейству старообрядцев, незаслуженно, на его взгляд, загнанных за Вилюй: «Каковы бы ни были мои политические мнения, но смею сказать о себе, что я не обманщик» (Чернышевский, X, 518). Ничего не получилось. Император боялся независимого ума, не регламентированных церковью религиозных исканий больше всего на свете (все это из разряда независимого ума, что принять он не мог). Александр Николаевич, если называть все своими именами, был вынужден провести реформы, чтобы уцелеть, опасаясь возможного бунта, о чем предупреждал его отец император Николай, но по характеру, «по жизни», как сейчас говорят, он был законченный мерзавец, на совести которого беспощадное подавление польского восстания, десятки сосланных на каторгу, десятки повешенных и, конечно, главная его мистическая ошибка, в которой сказалась вся мелочность его характера, это бессрочная тюрьма для абсолютно невиновного человека. У нас пишут о его благородстве всякие другие Александры Николаевичи, интеллектуальные прилипалы и воры. Но дело даже не в отсутствии благородства, а в отсутствии геополитического размаха. Он подавил Польшу (чтобы не смела идти против власти, но не понимая имперской задачи страны), продал за малые деньги Аляску, продал Курильские острова и побоялся разрешить великому полководцу, герою Плевны, «белому генералу» Скобелеву взять Стамбул, когда тот стоял уже у ворот турецкой столицы. А сколько проблем для империи было бы решено в будущем! А потом таинственная смерть Скобелева, в котором он увидел возможного претендента на власть. Как некогда был убит по приказу Василия Шуйского большой полководец Скопин-Шуйский, только что спасший Россию от казачьего разбоя. Это Россия тоже до сих пор расхлебывает.

Расхлебывает Россия и отказ от реформ, к которым звал Чернышевский. Возможно, миновала бы страна и все революции, проведи император вовремя реформы.

Ходатайства и попытки освобождения

Император не желал понимать, кого он лишается, загоняя Чернышевского в болота Вилюйска. Но понимали русские интеллектуалы. Хотя бы переводы разрешили! Пыпин ходатайствовал перед Третьим отделением о разрешении «хотя переводных работ». Сенатор К.Г. Репинский (бывший соученик Г.И. Чернышевского по Пензенской духовной семинарии, которому отец НГЧ уступил свое место сподвижника Сперанского) не остался равнодушен к судьбе сына друга детства и 22 октября 1877 г. подал свое ходатайство на имя шефа жандармов (всего-то – разрешить переводы!). 26 ноября пришел ответ, что положение семейства Чернышевского не может быть облегчено тем способом, к которому Вы изволили придти… Опять можно повторить: ничем не оправданная тупая жандармская жестокость. Но дело было не только в жандармах.

Ходатайства шли, и от людей достаточно чиновных, но злопамятность императора к человеку, который не умел кланяться, была поразительна. Сошлюсь на подборку этих ходатайств в книге Демченко. Самая крупная акция в защиту Чернышевского была предпринята главой Восточносибирской администрации Н.П. Синельниковым, тем самым, который посетил Чернышевского в Александровском заводе и разрешил ему отправлять письма домой раз в месяц, то есть втрое чаще, чем полагалось по действовавшим постановлениям. 27 февраля 1873 г., когда решалась судьба Г.А. Лопатина, генерал, проникшись доверием к подследственному, направил министру внутренних дел ходатайство с предложением прекратить дело Лопатина и «облегчить несколько участь Чернышевского, переведя его на жительство в Якутск под особенный надзор полиции». Министр А.Е. Тимашев немедленно соотнесся с Третьим отделением, и 11 марта шеф жандармов П.А. Шувалов ответил: «Я нахожу, что положение находящегося в г. Вилюйске Николая Чернышевского не должно быть изменяемо». Затем состоялся доклад Александру II (исследователи утверждают, что царь «не соизволил ответить» на ходатайство Н.П. Синельникова), и 8 апреля 1873 г. последовала Высочайшая резолюция: «Оставить в том же положении в г. Вилюйске». Императорским повелением перекрывались все пути и для каких бы то ни было ходатайств в ближайшее время.

И всё же в начале 1874 г. сын НГЧ Александр Чернышевский известил Ольгу Сократовну, находившуюся в Саратове, об открывшейся новой возможности. 7 февраля он писал, что «некоторые хорошо к нам расположенные люди» советуют в данное время («и именно в данное)» обратиться в комиссию прошений «для улучшения участи Папаши». Он прислал два заранее составленных текста – прошение на имя Александра II и аналогичную докладную записку на имя П.А. Шувалова. В подготовке документов принимал самое близкое участие А.Н. Пыпин. О.С. Чернышевская тут же переписала и отправила в Петербург оба прошения, но сыну написала абсолютно трагическое письмо, полное самой черной безнадежности: «Для вас обоих я сделаю то, что вы хотите. Но знайте, что это будет сделано против моего и наверное против желания вашего отца. Я никогда не ждала ничего для Н.Г. Я знала, что его сгноят там. Для чего же кланяться? Всё это напрасно! Ничего не будет лучше. Я в настоящее время нахожусь в таком состоянии, что готова Бог знает, что с собою сделать. Самое лучшее, что могли бы мы все сделать – это умереть! Фамилия Чернышевского проклята Богом! Её следует стереть с лица земли как можно скорее!.. (выделено мною – В.К.)» Письмо сына пришло в момент, когда Ольга Со-кратовна недомогала, сильно хандрила и находилась в самом дурном расположении духа. Она оказалась права, предрекая неудачу. Прошение на монаршее имя сопровождено пометой: «Оставить. 27 февраля»[393]. Она была при всех ее непростых отношениях с мужем (я имею в виду женскую, эротическую сторону их отношений) женщиной смелой и умной. Да и письма мужа ее держали.

Письма поразительные. Это была любовь, которая его держала. «Единственная моя привязанность к жизни – это любовь моя к тебе», «живу исключительно мыслями о тебе, моя радость» (Чернышевский, XIV, 509, 570). Такое не придумаешь. Повторю то, что знают специалисты, но что скорее всего будет неожиданностью для публики. Ежегодно он отмечал лишь два праздника – ее день рождения (15 марта) и ее день именин (11 июля), отмечая единственно доступным ему способом – письмом «милой голубочке». И дни эти приобрели в его сознании особое значение не только в Сибири – они стали такими с того времени, когда Ольга Сократовна вошла в его жизнь. Не случайно же роман «Что делать?» начинается с события, имеющего точную дату – 11 июля.

Он безусловно был настоящим однолюбом. Как писал Маяковский:

Я счет не веду неделям.

Мы, хранимые в рамах времен, мы любовь на дни не делим, не меняем любимых имен.

Это, конечно, прежде всего про Чернышевского. «Я люблю тебя, – писал он в апреле 1883 г., приготовившись к вилюйскому вечному плену. – Помни, что любил я тебя одну и что ни одна из всех других виденных мною женщин не могла бы быть любима мною, если б я и никогда не видывал тебя» (XV, 393). Обречённый жить вдали от любимой он имел возможность аналитически размышлять по поводу своей удивительной привязанности именно к этой женщине, и это придавало его словам трезвую взвешенность, продуманность, не зависимую от вызванных длительной разлукой эмоций. Даже свою любовь к детям он объяснял сквозь призму любви к жене. «Она несравненно дороже для меня, чем даже наши с нею дети; мысль о ее пользе была для меня главною», – объяснял он чуть позже А.Н. Пыпину (XIV, 601). А самой Ольге Сократовне писал: «Извини, в моем сердце очень мало места для личной любви к кому-нибудь, кроме тебя: все занято тобой, мое сердце. И моя любовь к детям – это лишь отражение твоей любви к ним». И в том же письме уверенно повторил, признавая необычность подобной силы преданности: «…Я люблю лишь тебя. Кроме любви к тебе, личных привязанностей у меня нет с того времени, как я познакомился с тобою. Когда-нибудь я поговорю о моем странном – действительно странном – чувстве моем к тебе» (XIV, 278, 279). Всепоглощающая любовь водила его пером, когда он писал: «Милая радость моя, благодарю тебя за то, что озарена тобою жизнь моя» (XIV, 500).

Но были другие попытки. Попытки организовать бегство Чернышевского. Н.А. Троицкий насчитал восемь попыток освобождения НГЧ (см.: «Вопросы истории». 1978. № 7. С. 122–141). Начались эти попытки еще с середины 60-х годов, но были, так сказать, любительские, не профессиональные, просто горячее желание молодежи. Но известны две наиболее серьезные, хотя и неудачные – Г.А. Лопатина и последняя, в 1875 г., – И.Н. Мышкина, народника и революционера. Мышкин почти добрался до места, но зоркость караульного, заметившего у жандармского офицера неверно пристегнутый аксельбант, остановила попытку. Мышкин, отстреливаясь, бежал в тайгу, но через два дня был схвачен и закончил свои дни в Шлиссельбурге. Понимая, что жена более его знает о разных слухах и попытках его увоза, он пишет ей: «И даю тебе, мой друг, – писал он, – честное слово: не уеду отсюда никаким другим способом, как тот, которым приехал сюда» (Чернышевский, XIV, 553). То же повторил он год спустя после разговора с приехавшим в Вилюйск с инспекционной проверкой В.П. де Витте, которого временно замещал А. Юрьев. «Даю тебе честное слово, – писал Чернышевский жене 25 января 1875 г., – что не поеду отсюда иначе, как обыкновенным, ни от кого никак не скрываемым, спокойным способом, с соблюдением всех форм и правил» (Чернышевский, XIV, 583). Надо сказать, он и вправду не хотел бегства. В 1883 г., незадолго до перевода его в Астрахань, он говорил Д.И. Мелихову, чиновнику особых поручений, который нормально пытался общаться с Чернышевским: «Вот тоже вздумали: Мышкин приезжал освобождать меня. Для чего это? Неужели они надеялись, что я соглашусь на побег? Этого никогда не могло быть»[394].