Владимир Кантор – «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского (страница 42)

Он был слишком многим выше самых лучших из тех, с которыми сводило его взаимное расположение и уважение. Слишком короткие сношения с кем бы то ни было скоро становились для него отчасти скучными, отчасти стеснительными…” Почти каждый, говорит Чернышевский, испытывал нечто подобное, но гениальными людми это чувство переживается почти постоянно. “Надолго могут быть приятны постоянные, ежедневные беседы только между людьми, равными между собою. А таких людей почти не приходится встречать человеку, который сам составляет редкое исключение” (IV, 140–141)»[177].

Начинает Добролюбов свою критическую деятельность с легкой руки НГЧ. Причем возникло поразительное ощущение у читающей публики. При полной независимости каждого – их духовного единства. Как писал А.Н. Пыпину генерал Новицкий, один из умнейших и точных мемуаристов: «Немногое расскажу я про Добролюбова, образ которого в моем воображении не только наяву, но даже, – Вы поверите ли тому? – во сне никогда не являлся без образа Чернышевского, как и наоборот»[178]. 7 октября 1858 г. родился сын Михаил, много сделавший для увековечения памяти Николая Гавриловича, но соратником ему он быть не мог. Как он писал отцу 14 октября: «Ребенок родился большой и здоровый, такой же, как Виктор. Голос у него сильный и басистый, так что мог бы он быть хорошим дьяконом» (Чернышевский, XIV, 365). Но до взросления было далеко. Добролюбов стал и соратником и, если так можно сказать, сыном в духе. Большей близости у Чернышевского ни с кем и никогда не было. Да и молодой человек, едва ли не единственный из окружения Чернышевского понимал реальный уровень этого человека. Он писал своему приятелю в 1856 г.: «С Николаем Гавриловичем я сближаюсь все более и все более научаюсь ценить его. Я готов был бы исписать несколько листов похвалами ему, если бы не знал, что ты столько же, как и я (более – нельзя), уважаешь его достоинства, зная их, конечно, еще лучше моего. Я нарочно начинаю говорить о нем в конце письма, потому что знал, что если бы я с него начал, то уже в письме ничему, кроме его, не нашлось бы места. Знаешь ли, этот один человек может помирить с человечеством людей, самых ожесточенных житейскими мерзостями. Столько благородной любви к человеку, столько возвышенности в стремлениях, и высказанной просто, без фразерства, столько ума, строго последовательного, проникнутого любовью к истине, – я не только не находил, но никогда и не предполагал найти. Я до сих пор не могу привыкнуть различать время, когда сижу у него. Два раза должен был ночевать у него: до того засиделся. Один раз, зашедши к нему в одиннадцать часов утра, просидел до обеда, обедал и потом опять сидел до семи часов»[179].

Добролюбов был волгарь, как и Чернышевский, из Нижнего Новгорода, сын священника, семинарист. Отец его, Александр Иванович, был священник нижегородской Никольской церкви. Имя его матери было Зинаида Васильевна, она была настоящей попадьей, родила много детей, брак был крепкий, как у родителей Чернышевского. Может, сердечно и теснее. Когда в 1853 г. умерла мать Добролюбова, через несколько месяцев за ней последовал отец. На руках старшего, Николая, пять сестер и двое братьев. Такого уровня бедности богатые литераторы-дворяне вообразить не могли. Их просто раздражала независимость юного семинариста, как бы не по возрасту и не по чину. Но, как вспоминает Авдотья Панаева, между сотрудниками «Современника» Тургенев был, бесспорно, самый начитанный, но с появлением Чернышевского и Добролюбова он увидел, что эти люди посерьезнее его знакомы с иностранной литературой.

Необходимо добавить, что уровень этого юнца (21 год) был вполне сопоставим с уровнем самого НГЧ (29 лет). Читатели, привыкшие к зависимости младшего от старшего, считали Чернышевского почти прямым учителем Добролюбова, на что НГЧ отвечал: «Учителем Добролюбова я не мог быть, во-первых, уже и потому, что не был его учителем никто из людей, писавших по-русски. Довольно много пользы принесли ему статьи Белинского и других людей того литературного круга. Но не под их главным влиянием сложился его образ мыслей. Поступив в Педагогический институт летом 1853 года он вскоре привык читать книги по-французски, а с немецкими книгами начал знакомиться еще до поступления в институт. Если же даровитый человек в решительные для своего развития годы читает книги наших общих западных великих учителей, то книги и статьи, писанные по-русски, могут ему нравиться, могут восхищать его (как и Добролюбов восхищался тогда некоторыми вещами, писанными по-русски), но ни в коем случае не могут они служить для него важнейшим источником тех знаний и понятий, которые почерпает он из чтения» (Чернышевский, Х. 118).

Влияние Добролюбов почти сразу приобрел огромное. Достаточно напомнить, что одна из центральных статей Достоевского («Г. -бов и вопрос об искусстве») по эстетике была инициирована спором с юным критиком. Для Чернышевского как раз был нужен абсолютно самостоятельный человек. Как он писал потом в автобиографическом романе «Пролог», сотрудников, которых надобно водить на помочах, можно иметь, пожалуй, хоть сотню; да что в них пользы? Пересматривай, переправляй, – такая скука, что легче писать самому… Добролюбов имел независимый ум. Это-то и выделяло этих двоих из массы даже талантливых литераторов того времени. Независимость – крайне редкий дар. Редкий везде, а в России почти невиданный тогда (да и потом). И тот и другой являли собой то, что впоследствии Василий Розанов назовет действительным solo. Чернышевский принял первую статью, она ему понравилась (причем потом он не раз повторял, что пишет Добролюбов легче и лучше его), но надобно было ему (думаю, на самом деле надобно) проверить самостоятельность ума юноши. И во второй визит он говорил с ним очень долго: «Просидели мы с ним вдвоем по крайней мере до часу; мне кажется, часов до двух (а начали беседу в девять. – В.К.), и толковали мы с ним о его понятиях. Я спрашивал, как он думает о том, другом, о третьем; сам говорил мало, давал говорить ему. Дело в том, что по статье о “Собеседнике” мне показалось, что он годится быть постоянным сотрудником “Современника”. Я хотел узнать, достаточно ли соответствуют его понятия о вещах понятиям, излагавшимся тогда в “Современнике”. Оказалось, соответствуют вполне. Я наконец сказал ему: “Я хотел увидеть, достаточно ли подходят ваши понятия к направлению «Современника»; вижу теперь, подходят; я скажу Некрасову, вы будете постоянным сотрудником «Современника»”. Он отвечал, что он давно понял, почему я мало говорю сам, даю говорить все ему и ему»[180]. Чернышевский безо всякой зависти уступил Добролюбову первое место в анализе литературных явлений, понимая его гений. В свою очередь могу заметить, что такое отсутствие зависти свойственно тоже только гению. И вправду, через год Некрасов уже говорил о Добролюбове, что через десять лет литературной своей деятельности Добролюбов будет иметь такое же значение в русской литературе, как Белинский. Так выстраивались звенья цепи. Сам Добролюбов очень чувствовал эту преемственность.

Н.А. Добролюбов, 1857

Жизнь его при этом была непростая. Младшие сестры и братья!.. Он отдал им свою часть мизерного отцовского наследия, хотел все бросить и идти на любые заработки, чтобы содержать их. Но малышей пригрели знакомые, а деньги на их содержание он получал в «Современнике». Некрасов и Чернышевский ввели его в состав редакции, имевшей доходы от реализации журнала. Ну и гонорары. А писал он очень много, не меньше своего старшего товарища. Почти все лучшие критические работы, которыми были встречены лучшие произведения русской классики и которые проходят в школе, принадлежат перу Добролюбова. «Забитые люди» (Достоевский), «Что такое обломовщина?» (Гончаров), «Темное царство» и «Луч света в темном царстве» (Островский), «Когда же придет настоящий день?» (Тургенев). Ну и т. д. Кстати, последняя статья вызвала у Тургенева ярость, а затем и его клеветы на «Современник». Надо сказать, Добролюбов откровенно недолюбливал Тургенева как человека, ценя как писателя. Чернышевский вспоминал, как, спросив Некрасова о раздражении Тургенева на Добролюбова, получил в ответ смешок Некрасова и слова: «Да неужели вы ничего не видели до сих пор? Тургенев ненавидит Добролюбова». История одна была характерная, так что даже Чернышевский признал ожесточение Тургенева справедливым. Дело в том, что давным-давно когда-то Добролюбов сказал Тургеневу, который надоедал ему своими то нежными, то умными разговорами: «Иван Сергеевич, мне скучно говорить с вами, и перестанем говорить», – встал и перешел на другую сторону комнаты. Тургенев после этого упорно продолжал заводить разговоры с Добролюбовым каждый раз, когда встречался с ним у Некрасова, то есть каждый день, а иногда и не раз в день. Но Добролюбов неизменно уходил от него или на другой конец комнаты, или в другую комнату. Как считали сотрудники «Современника», в Базарове он попытался дать шарж на Добролюбова, но прототип оказался сильнее автора.

Как вспоминал Чернышевский, увидевшись после того с Добролюбовым, он принялся убеждать его не держать себя так неразговорчиво с почтенным человеком, достоинства которого старался изобразить Добролюбову в самом привлекательном и достойном уважения виде; но его доводы были отвергаемы Добролюбовым с равнодушием. По уверению Добролюбова, Чернышевский говорил пустяки, о которых сам знает, что они пустяки, потому что думает о Тургеневе точно так же, как он. Если Чернышевскому угодно не выказывать этого Тургеневу, он может не выказывать, но он, Добролюбов, полагает, что толковать с Тургеневым столько, сколько приходится ему, нашел бы невыносимым и НГЧ. Впрочем, ситуация была похожая на историю НГЧ с Н.И. Костомаровым. Когда Чернышевский сказал историку Костомарову в Саратове на неумеренное восхищение того красотами Волги, что терпеть не может природы, Костомаров принял это всерьез, рассказывал о нелюбви Чернышевского к природе встречным и поперечным, потом поместив эти слова в свои воспоминания, добавив черточку к фантомному портрету Чернышевского.