Владимир Кантор – Русская классика, или Бытие России (страница 96)
Интересно, что само воздействие искусства на действительность он при этом понимает как прямое утилитарно-воспитательное вмешательство, гораздо прямолинейнее, чем опровергаемая им «эстетическая доктрина». Это становится ясным из его определения тех задач, которые искусство может решать в обществе: «Не в силах, таким образом, само встать на место прокуратуры или администрации, оно действует на людей, находящихся в этих сферах, и побуждает их к преследованию зла, поразительные образцы которого оно представляет. Таким путем оно может повлиять на возбуждение карательных процессов или исполнение надлежащих реформ, ускорить то и другое» (Скабичевский, 2, 219). Именно против подобной мелочности и мелкости задач искусства и выступали революционные демократы. «…Литература унижает себя, если с самодовольством останавливается на интересах настоящей минуты, не смотря в даль, не задавая себе высших вопросов»[631], – писал Добролюбов в той самой статье «Литературные мелочи прошлого года», которая не раз цитировалась Скабичевским и из которой его поклонники вычитывали идеал человека типа Скабичевского. Действительно, словно предчувствуя возможность такого вульгарного развития демократических идей, Добролюбов заклеймил литературу, которая «гордится своим красноречием, рассчитывает на эффект, думает переделать им натуру взяточника и иногда забывается даже до того, что благородную речь свою считает не средством, а целью, за которою дальше и нет ничего. А невинно осужденный терпит между тем заключение, наказание, подвергается страданиям всякого рода»[632]. Как видим, позиция, прямо противоположная позиции Скабичевского, хотя последний всегда называл именно Добролюбова своим учителем. Скабичевский вместе с тем, опровергая в теоретических своих построениях идеи революционно-демократической эстетики, благодаря логике журнальной борьбы и своим действительно демократическим пристрастиям выступал против реакционной литературы. Он ведь и не был реакционером, только он хотел спокойного, либерального демократизма, без идеалов и «высших запросов», в какую бы сторону эти запросы ни вели: поэтому ему был чужд пафос и революционеров-демократов, и народников, и мужицкий демократизм Толстого и Достоевского, ибо все эти направления требовали коренной перестройки русской жизни, а Скабичевский этого не хотел. И судьба Скабичевского – в эпоху нарастания революционных настроений – была определена, она была результатом его позиции.
* * * Критическое настроение по отношению к дворянской литературе, проправительственным тенденциозным романам, борьба с фотографическим натурализмом, – все это входило в актив критика. Апелляция к слою «бедных и честных тружеников», к разночинной интеллигенции тоже входила в ту позитивную мифологему, которая составляла ядро мировоззрения молодого поколения тех лет, и в этом смысле Скабичевский тоже вроде бы отвечал запросам времени. Хуже для его литературной судьбы было то, что он оказался не в состоянии выдвинуть программу взглядов, которая явилась хотя бы ориентировочным, но исходящим из «высших соображений» ответом на вопрос: как надо жить. Его пессимистическое отношение к любым идеалам не могло долго привлекать к себе молодежь. «То время (конец 70-х годов), – писал В.Г. Короленко, – было крайне неблагоприятно для философского пессимизма. Мыслящие круги общества были охвачены возраставшим приливом деятельного настроения борьбы и надежды. Решение “проклятых вопросов” казалось (до наивности) легким и близким. А так как все же борьба была трудна, то общество инстинктивно чувствовало потребность в ободряющем и энергичном настроении»[633]. Не случайно Щедрин отказался печатать в «Отечественных записках» один из самых трагических и пессимистических рассказов В.М. Гаршина «Attalea princeps», поскольку он «наводит уныние». Действительно, образ пальмы, гордо пробившей крышу оранжереи наперекор советам окружавших растений и погибшей от холода внешней среды, казался слишком символичным.
Анализируя этот рассказ, Скабичевский поддерживал писателя в его неверии в возможность перестройки русской жизни, утверждал бессмысленность идеальных порывов: «Вспомните, обходилось ли хоть одно светлое мгновение, хоть один восторженный и смелый порыв нашей интеллигенции (напр., шестидесятые годы) без того, чтобы дело не кончилось все одним и тем же восклицанием: “только-то? И это все, из-за чего томились и страдали мы так долго?” С этим восклицанием уходит у нас в могилу чуть ли не каждый истинно интеллигентный человек, чуть ли не каждое поколение» (Скабичевский, 2, 532).
Беспомощность Скабичевского, полная неприспособленность к жизненной борьбе, растерянность и неумение самостоятельно действовать в полной мере сказались после запрещения и закрытия «Отечественных записок» в 1884 г.[634] Пока он был в журнале, его негативизм, отсутствие позитивного идеала как бы скрывались и скрашивались общим духом и направлением журнала. А нападения на «высшие идеи» других деятелей вполне могли в публике пониматься как часть общежурнальной политики в отстаивании своих идеалов. Но когда Скабичевский оказался один, сам по себе, невольно его статьи потеряли полноту, пафос, одушевлявший их, а проводимые им идеи хотя и напоминали прежние, но лишились в глазах общества, да и в его собственных глазах, серьезной содержательности. Он сам увидел, что мельчает на глазах, и в старости, подводя итоги своих «литературных мытарств», в год своей смерти он писал: «В дальнейшей моей деятельности (то есть после закрытия журнала. –
Действительно, нового он почти не говорил, но старые свои идеи, особенно ярко выраженную вражду ко всевозможным идеалам, он проводил неустанно. Так, скажем, он полемизирует с Львом Толстым, утверждая, что моральные идеалы писателя совсем не то, что требуется людям в их повседневной жизни, сегодня. Как настоящий либерал-постепеновец, он считает, что прогрессивное движение должно оставаться «на реальной почве возможного и осуществимого сегодня, или же оно сразу задастся такими утопическими мечтаниями, осуществление которых возможно лишь в перспективе веков» (Скабичевский, 2, 615). Его упреки русскому обществу, что оно витает «в области всеобъемлющих и туманных идеалов» (Скабичевский, 2, 620), весьма показательны. Считая себя демократом, Скабичевский, по сути дела, одним из первых подошел к теории «малых дел», которая была столь в чести у либеральной массы русского общества уже на рубеже 80-х и 90-х годов. Нужно отказаться от глобальных идеалов и не доверять «благодетелям рода человеческого» (Скабичевский, 2, 574) вроде Льва Толстого с их заумными и запредельными требованиями, полагал Скабичевский, а надо обратиться к тем недугам, которые «у всех перед глазами»: «Ввиду этих недугов, должны быть поставлены не один всеобъемлющий, а несколько нравственных идеалов, правда, маленьких, относительных, но дай бог, чтобы мы сумели хоть их-то достигнуть, – какой бы это был шаг вперед» (Скабичевский, 2, 621–622).
12. Схватка с генералами
Пропаганда «трезвого подхода к действительности», неверие в возможность, а главное, в необходимость существования крупных личностей, художественных и общественных лидеров привели его в конце концов к столкновению с бывшим сотрудником по журналу, перед которым он когда-то благоговел и которому исповедовался, – с Михайловским, выдвинувшим в свое время, как известно, идею «героев и толпы», требовавшим опоры именно на личность. В 1887 г. в газете «Новости», в одном из литературных фельетонов, заявив, что русское искусство по сути своей мелко и незначительно, как и эстетика, и критика, Скабичевский замечает, что ничего в этом страшного и нет, а потом восклицает: «Ну, а теперь поговорим о людях, много о себе думающих, о людях кичащихся, людях, вечно стоящих на каком-нибудь пьедестальчике и любующихся на самих себя… Ах, господа, как ненавижу я вас всех от всей моей души, с каким сладострастным наслаждением готов я при всяком удобном случае унизить вас, сдернуть с пьедестала, показавши всю картонность вашего мнимого величия!.. Они всегда останутся моими врагами, более чем политическими, – врагами по человечеству!..»[636]
Процитировав вышеприведенные слова, Михайловский резюмирует позицию Скабичевского как «лилипутскую» и видит ее в следующем: «Все мы лилипуты; лилипут скромный, признающий себя таковым, достоин всякого почтения, а прочие, которые несогласны удовлетвориться положением лилипута и пробуют размахивать крыльями, достойны лишь негодования, ибо по нынешнему нашему литературному лилипутскому времени только и возможно, что мнимое величие, внешний блеск, незаслуженный пьедестал. Отсюда вывод: никто не должен пытаться выскочить из лилипутского болота, ибо все равно не выскочишь»[637]. Однако, возражает Михайловский, отнюдь не лилипутская литература, где существовали и существуют такие гиганты, как Щедрин, Успенский, Лев Толстой, Островский, Достоевский, писатель «болезненной и жестокой, но уже, конечно, не лилипутской силы»[638]. Более того, позиция Скабичевского, на взгляд Михайловского, и антикультурна, и антиобщественна. «Горе литературе, – пишет он, – которая поверит, что она Лилипутия, и успокоится на этом»[639].