Владимир Кантор – Изображая, понимать, или Sententia sensa: философия в литературном тексте (страница 159)

Вопрос. Так что, содержание таких работ никак не контролировали?

В.К. Контролировали. Но пытались с интеллектуалами играть, как бы включать их в свою когорту. Так, например, Аверинцев получил, как вы знаете, премию Ленинского комсомола за книгу о Плутархе. Такую же премию за книгу о структурализме получила Наталья Автономова. Это был тот случай, когда к академизму начали относиться положительно.

Я тоже чуть не стал лауреатом премии Ленинского комсомола за большую статью о Достоевском, но не стал, и причина – мой слишком свободный язык. Меня пригласили в ЦК ВЛКСМ. Во-первых, я был беспартийным, что уже было плохо. Во-вторых, Плутарх все-таки, в отличие от Достоевского, был нейтральным автором. Мне тогда позвонил секретарь нашей комсомольской организации и сказал: «Ты получаешь премию Ленинского комсомола. Съезди к ним, только правильно с ними говори». Говорил я с ними неправильно, потому что я говорил, как я понимаю Достоевского, и этого было достаточно, чтобы сходу переместить лауреата на третье место. Но желание-то у них было, они готовы были дать эту премию как раз за то, что это была академическая статья. Аверинцев, уехавший в Вену, был профессором в университете. Для него это был естественный переход. Теперь я тоже понимаю: для меня это тоже был естественный переход: к лекциям, чтению и одновременному занятию наукой. Но рано или поздно занятие наукой требует не просто письменного выражения, потому что, вы еще узнаете это странное чувство, когда пишешь, пишешь, и вдруг спустя годы с удивлением узнаешь, что твои тексты кто-то читал. У меня бывали случаи, когда на нескольких конференциях ко мне подходили и говорили: «Ой! А Вы живы?! А мы по Вашим текстам диссертации защищаем. Мы думали, что Вы давно умерли». А когда читаешь непосредственно студентам, видишь, естественно, реакцию на то, что ты произносишь, на твои идеи. Мне интересно именно излагать им мои идеи. Ни один из моих курсов не является учебниковым курсом, т. е. я учебником не пользуюсь категорически. Естественно, я иду по некой схеме: я не могу вместо Канта прочитать, например, Гамана или кого-то еще. Канта я им даю, как я его понимаю. Ну, а что касается русской философии, то там тем более – только мои трактовки и никакие другие.

Вопрос. Если университет и русская философия имели определенные проблемы в отношениях с властью, то как Вы можете оценить современную ситуацию, заключающуюся в том, что все больше учёных по тем или иным причинам идут в университет?

В.К. Вы знаете, вольно или невольно всегда ищешь некое пространство свободы. Это очень важно для твоего самоощущения. Когда-то для меня таким пространством свободы были «Вопросы философии». Я бы даже назвал это вольером. Там мы резвились, как хотели. Все были свободны. Сейчас стало сложнее по многим причинам. В Вышке все же есть пространство свободы: ты говоришь то, что хочешь, тебя за это любят, что приятно, и не требуют от тебя казенных или партийных слов. Это позволяет и думать, и расти, и писать. По счастью, работа в Вышке абсолютно не мешает моему собственному творчеству. Более того, за те семь лет, как я здесь работаю, у меня вышло, по крайней мере, шесть книг.

Вопрос. Какие модели преподавания существовали во времена русской философии? Были ли эти модели переняты из других стран? Как на их становление повлияла русская философия?

В.К. Вообще, всю преподавательскую школу Россия построила, опираясь на опыт немцев. Известно, что в 30-е, 40-е годы XIX в. молодые русские, наиболее способные молодые преподаватели были отправляемы в Германию, где они не просто проходили немецкую школу, но и учились строить университетскую науку. Это такие известные для русской мысли имена как Кавелин, Чичерин и т. д. Они моделировали свое преподавание по типу немецкого, что означало (чего сейчас уже нет в Германии) знание конкретного предмета в сочетании с невероятной общей эрудицией. Таким образованием обладал любой большой немецкий философ.

Что привносили русские? Русская самостоятельная мысль, на мой взгляд, началась с Владимира Соловьёва. Русский философ Лопатин писал, что впервые именно Соловьёв начал писать не о том, что думают западные мыслители, а о тех предметах, о которых они тоже думают, давая по их поводу свою точку зрения. Это действительно был поворот в русской мысли. Естественно, если мы сравним уже уровень русских мыслителей середины XIX – начала XX в. с уровнем советского преподавания, то это будет небо и земля. Тогда для профессора два-три языка были нормой, не считая античных языков. Есть известная история про Соловьёва, когда один немец приехал спорить о какой-то трактовке Ветхого Завета и, сказав Соловьёву, что тот неправильно поясняет этот отрывок, предложил посмотреть латинский текст, упрекнул его в том, что он не знает вульгаты. Соловьёв в ответ сказал:

– Зачем вульгата? Есть же подлинник!

– Извините, господин Соловьёв. Этого я уже не знаю, – сказал немец.

Чем силен был Аверинцев? Он был сыном нерасстрелянного профессора, который родил этого мальчика, уже будучи почти глубоким стариком. Он гулял с сыном и рассказывал ему о том, как надо думать. И эту русскую профессорскую культуру Сергей Сергеевич впитал в себя еще мальчишкой. Это было настоящее чудо. Так возник феномен Аверинцева.

Сложно сказать, в чем заключается особенность русского преподавания. С этим связана также особенность русской мысли вообще. Мне кажется, что она заключается, если угодно, в широте познания. Если Запад сейчас больше локализовался в знании, то русские философы смотрят шире. Я помню, как на одной конференции я делал доклад на тему насилия. Ко мне тогда подошел немецкий профессор.

– Вы так это говорите, как будто все это знаете! – сказал он.

– Если бы я не знал, то и не говорил бы, – ответил я.

– У нас давно уже занимаются либо этим, либо этим, либо этим. Где Вы этому научились?

– Если честно, то у Шпенглера, – сказал я. – Просто вы его уже забыли, а мы еще помним.

Также как-то раз меня позвали в Германии на workshop, где обсуждали, почему в рассказе Бунина «Антоновские яблоки» не сказалось дыхание революции. Выслушав долгие споры немецких коллег, я сказал:

– Коллеги, чего вы спорите? Рассказ был написан до революции. Как оно могло сказаться?

– А Вы специалист по Бунину? – спросили они.

– Да нет. Я просто его читал…

Тем не менее, несмотря на это во многих и сегодняшних наработках немцев можно найти немало интересного.

Вопрос. Какова, на Ваш взгляд, роль литературы в преподавании? Что может литература воспитать в философе?

В.К. Ну, прежде всего, широту мысли. Все крупнейшие писатели были философами. Возьмите Данте: «Божественная комедия» – глубоко философский текст. Но при этом он также писал чисто философские трактаты, о чем иногда забывают. Это «Пир», «Монархия» и т. д. Я уже говорил вам о том, что Достоевского на Западе считают крупнейшим философом. И это действительно так, поскольку он и Соловьёв, по сути, создали русскую философию. Довольно сложно без литературы, лежащей в основе любой письменной культуры, войти в философию. В России это особенно сложно, так как здесь писатель и философ между собой тесно связаны. Так между собой были связаны Пушкин и Чаадаев. Эта пара была просто духовно неразрывна. Пушкин пишет о Чаадаеве: «Ты пробуждал к высокому любовь». Чаадаев также говорил, что если бы он был во время дуэли с Пушкиным, самой дуэли бы не было, ведь как он сам говорил, может быть, он был единственным человеком, понимавшим, кто такой Пушкин.

Почти все русские философы были блестящими литераторами. Возьмите текст Флоренского – это пишет эстет. Не случайно Бердяев назвал его трактат «Столп и утверждение истины» «стилизованным православием». В мировой культуре, например, были немецкие романтики, которые одновременно были и философами и писателями. Понятно, что некоторых немецких философов (например, Гегеля или Канта) читать трудно. Но если вчитаться, это – музыка, похожая на симфоническую музыку Бетховена или Баха. Например, гегелевская «Философия истории» построена по всем законам музыкального произведения. Философ, не умеющий писать, не существует.

Для французов особенно характерно использование литературных средств для решения проблем философии. Если хочешь разобраться в какой-то философской проблеме, пиши роман, это слова Камю. Вольтер, Дидро, Руссо – в этой французской традиции философ, как правило, еще является и писателем. У Монтескьё с одной стороны – «Дух закона», а с другой – «Персидские письма».

У Толстого его философские трактаты и его художественные произведения – одно и то же. Последняя часть «Войны и мира» посвящена чисто историософским размышлениям. Он просто нагло вставил их в роман. И люди читают, и думают, что продолжают читать роман.

Такое сочетание двух с виду разных видов деятельности вполне естественно. Если угодно, работает и левое, и правое полушарие.

Я думаю, что я попал во французский список выдающихся мыслителей, поскольку я и писатель, и философ. И это, я думаю, французов купило.

Вопрос. А немцы как относятся к такому совмещению?

В.К. У немцев ситуация несколько странная. Когда я ездил в первые разы и должен был делать визитки, я писал на них «Dichter[885]» и «Professor».