Владимир Кантор – Изображая, понимать, или Sententia sensa: философия в литературном тексте (страница 158)

Гораздо сложнее понимать, как отзываются твои опубликованные статьи и книги. Ведь их словно на ветер бросаешь. Как у Тютчева: «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется». Я только что прилетел из Вены, с воркшопа по демократии. Когда я спросил, почему вы меня сюда пригласили, они ответили: «Вот, читаем Ваши тексты, хотим, чтобы Вы сделали для нас определенную работу». «Какие тексты?» – спросил я. «У вас немало текстов о русской демократии». Я не возражал, но неожиданно меня очень поразил один человек, который сказал: «А вообще-то одна из лучших ваших работ, на мой взгляд, это статья о Гамлете. Ведь это же – новый поворот в трактовке Шекспира!» Вот если бы мой студент не сказал, что я скачал свою лекцию из Интернета, я бы в жизни не подумал оформить ее в статью. Очевидно, это и есть обратная связь в чистом виде.

Так вот, если вернуться к тому, с чего мы начинали, то помимо Лингвистического университета, в котором я работал, повторю еще раз, это важно, – был еще Сорос, который тогда держал на плаву очень много интеллигенции, причём не только гуманитарной, но и технической. И волей-неволей пришлось расковывать язык: я ездил с лекциями по разным городам России. Тогда как раз и произошло опробование себя в роли профессора. Потом, естественно, я ездил на конференции, выступал с докладами, – это тоже, если угодно, были этапы моей преподавательской деятельности. Кончился Сорос, но привычка к преподаванию уже появилась.

Потом лекции я читал преимущественно в немецких университетах, пока Алексей Михайлович Руткевич не пригласил меня в Вышку… Тогда еще не было факультета, все находилось лишь на стадии его формирования. Поначалу я поколебался немножко, поскольку была та же идея о том, что я, мол, не хочу преподавать, а хочу писать, а Германия отнимала немного времени. Но ситуация финансовая не улучшалась, и в итоге я принял предложение, о чем не жалею, а наоборот, очень рад.

Вопрос. На какие темы Вы читали лекции в немецких университетах?

В.К. Ну, в немецких прежде всего по поводу России, русской культуры, русской философии.

Вопрос. А чем интересуются немецкие студенты?

В.К. Интересы – самые разные. Все зависит от аудитории… Начну с одного анекдота. Я его даже включил в свою последнюю книжку. Когда-то я в первый раз поехал с лекциями по русской философии. Многие профессора там преподают не в том городе, в котором живут. Вот мы, например, жили в иезуитском монастыре. И я с этими немецкими профессорами обедал, ужинал, когда они были в этом городе.

– А чем Вы собственно занимаетесь? – спросили они меня.

– Русской философией.

– А что это такое?

Ну, я тут подумал, что бы им сказать такое, что они могли бы знать. Я начал благородно перечислять то, что я считал важным. А я читал я тогда о Чаадаеве, Соловьёве, Бердяеве, Франке… Смотрю, в глазах у собеседников – полная пустота. Тут я упоминаю Достоевского…

– О да. Достоевский – это великий философ! – сказали они.

Достоевский был для них и остается великим философом[883], я с этим сталкивался неоднократно, более того, согласен с этим, хотя и обидно, что других не знали. Но существует уже очень много переводов и других русских философов. Германия, философская Германия, мне кажется, очень вовлечена в русскую мысль. Для меня, по крайней мере, именно поэтому эта страна понятнее и ближе. Там есть Соловьёв практически в полном немецком переводе. Там есть Флоренский – большой четырехтомник. Там сейчас вышел восьмитомник Франка, одним из инициаторов этого издания я являюсь. Вышло на немецком и две моих больших книги по русской философии.

Если возвращаться к преподаванию, то в Вышке до образования философского факультета я просто читал общий курс по истории философии… Причем в начале я даже курс не читал, а только полгода вел семинары. Тоже было неплохо. Это как-то расковало меня. После этого кому я только не читал: юристам, журналистам, управленцам. Управленцам хуже всего было читать, поскольку они не понимали, зачем им философия. Я понимал, что они не понимают, и цитировал им «Мастера и Маргариту», где говорилось о том, что если у вас план только на пять лет, как говорил Воланд, то что вы будете потом делать? А философия помогает оценить некую перспективу. Но это на них плохо действовало… Про Воланда они, конечно, слыхали…(смеется).

Потом, слава Богу, открылся факультет. На данный момент у меня – три курса на факультете. Ну и по-прежнему я читаю общий курс у журналистов. Думаю, это было разумное решение декана. Так как я – еще и писатель, литератор, мне действительно проще было найти общий язык с журналистами, чем, скажем, с юристами, экономистами. Они слушают с восторгом, приходят на мои лекции на факультете философии. Помню, как-то пришла компания журналистов (человек десять или пятнадцать). Философы были поражены. Чего это, мол, к нашему профессору ходят какие-то посторонние?!

Вопрос. Как Вы расцениваете смену поколений в современной российской философии? Существовал ли тот провал, который отмечался в 90-е годы, обусловленный тем, что люди, которые сейчас находятся в состоянии расцвета своих творческий сил, своего акме, тогда ушли в сферу бизнеса, журналистики и т. д.?

В.К. Такая проблема есть, но я не думаю, что она решается однозначно и стопроцентно. Я это обсуждал со своими коллегами и в Москве, и в Питере. Вот в Питере я знаю многих людей, которые по этой логике должны были быть в бизнесе, а они – профессора в Санкт-Петербургском университете, находясь в возрасте от сорока до пятидесяти, т. е. в этот самый провальный период. Но, конечно, все-таки знаю коллег более младшего возраста, вроде Александра Михайловского.

Вопрос. Вы занимаетесь русской философией. Можно ли сказать, что русская философия была преимущественно неуниверситетской?

В.К. Пожалуй, начну с того факта, что первое значительнейшее событие русской философской мысли – «Философическое письмо» П.Я. Чаадаева было опубликовано в журнале, журнале «Телескоп». Чаадаев за свободу философской мысли был объявлен сумасшедшим, редактор – профессор Надеждин отправлен в ссылку, а цензор – ректор Московского университета был отставлен от должности. Какие уж тут университеты! Но мне все же кажется, что это – судьба, которую не надо принимать как нечто обязательное. Если еще немного из истории философии в России, то напомню, что до Великих реформ Александра II философские факультеты закрывались за то, что, по мнению властей предержащих, несли крамолу, знакомя студентов с такими «супостатами» как Кант, Гегель, Шеллинг. И многие окончившие философский факультет ушли в журналистику. Краевский, Катков и т. д. Многие русские философы, которые некогда были уволены из университетов, стали журналистами, издателями, писателями, но все равно хотели работать в университете.

Каждый по той или иной причине из университета был вынужден уйти. В случае с великим русским философом Владимиром Соловьёвым понятно, что поводом стала речь в защиту народовольцев. Хотя его никто не выгонял. Он просто понял несовместимость своего пребывания в университете и этих речей. Он понимал, что все равно не сегодня-завтра его выгонят. Так лучше уйти самому. Хотя не стоит забывать, что он был сыном великого историка и ректора Московского университета, так что профессорская карьера ему была как бы предназначена. Ситуация меняется к концу XIX столетия. Мы можем вспомнить Сергея Николаевича Трубецкого, который был ректором Московского университета, что не мешало ему быть блистательным философом. Поэтому мы вряд ли можем сказать, что русская философия была вообще неуниверситетской. Скорее, мы можем сказать, что ее отношения с университетом были сложными.

При самодержавии люди, преподающие в университете, очень часто были замешаны в каких-то крамольных или полукрамольных, а порой смешных историях, и за это их отправляли в ссылку. Ну какое здесь преподавание?! Тем не менее они все равно к нему стремились. Все-таки они были профессорами! Не случайно Бердяев (а он был самым вольным среди русских мыслителей, не очень любившим всякие институции) попав на Запад, первым делом организует разные институты, где могли бы преподавать русские философы. Один из крупнейших русских мыслителей, Сергей Николаевич Булгаков, был профессором. Мне недавно подарили его книгу «Философия экономики». Она состояла из его лекций студентам. Для меня самого это было открытием.

Есть, действительно, точка зрения о том, что русский мыслитель находится вне профессорских стен. Да, но, как правило, по причинам, не от него зависящим. Кроме упомянутых Трубецкого и Булгакова, были неокантианцы, вроде Введенского, которые были профессорами, издавали книги по истории философии. Это тоже была нормальная профессорская культура. В свое время у меня была статья, которая была растиражирована и вошла в разные книги, – «Русское искусство и профессорская культура»[884]. Это тот термин, который я придумал. Профессорская культура – это явление, существовавшее в конце XIX – начале XX в., которое являлось весьма серьезным фактором для развития русской мысли. Заметьте, что все русские художники и поэты, так или иначе, были прикосновенны к этой профессорской культуре. Марина Цветаева – дочка профессора Цветаева. Андрей Белый – сын профессора Бугаева. Александр Блок – сын профессора Блока. То же касается и Вячеслава Иванова, который сам был профессором, несмотря на то что был поэтом. Ну а что касается советского периода, то важно понимать, что тогда некоторого рода академизм являлся защитой от идеологии. Аверинцев, хотя он не был профессором, а работал, как известно, в Институте мировой литературы, писал абсолютно профессорские тексты. Он читал лекции в разных университетах, и его академический статус позволял избегать идеологичности. В академизме партийные деятели ничего не понимали. Например, что партийный деятель знает про Византию? Да ничего! Он знает лишь, что она была и что каким-то образом она связана с Россией. «Ну, пусть читает!» – говорили они.