Владимир Ильин – Лютоморье (страница 61)
Все ведь верно сделал, всех на ходу обошел, все придумал так, что Рэму теперь проще А-Руве дорожку на Остров закрыть, чем на меня зло смотреть. Ведь и в постель к Варе пролез, и шептать теперь ей на ушко всякое могу — а та ему нужна.
Нужна… Нужна ли?.. Замена ей уже есть. И знает слишком много — о том, что Рэм княжича извел по своему хотению. И говорить об этом может громко, когда о смерти моей узнает.
Я-то жив, но Рэм в уме держать должен — недалече от Вары пепелище будет, где тело мое найдут. А значит, у Рэма времени почти и нет — ибо горит уже тот дом на чумной улочке, дымом к небу стелется! Не мести ее он бояться станет, но огласки.
Галопом я коня пустил — по знакомым местам, к переулку уже родному. Там до калитки знакомой спешился и коня отпустил.
И странное чувство обуяло — ведь торопился, волнением себя изводя, а не видно ни толпы скорбной, не слышно криков. Обычный день вокруг — хоть тот и к ночи уже тянется. Дом Вары не горит, телег рядом незнакомых нет. Обычно все.
«Может, и надумал я себе? А с Варой Рэм как-то иначе договориться бы смог?..» — Шагнул я вперед. — «И сама Вара уверяла, что свет на Рэме не сошелся — есть кому ее защитить. Про княжича же и смолчать может — ежели привыкла тихо мстить, а Рэм о том знает… Да и зачем ей на Рэма яриться-то? Подумаешь — прихватили меня враги из прошлого, такое бывает. Проплачься — да отомсти, раз они горе тебе принесли. А Рэм — тот ни в чем не виноват. Рэм — наоборот — поможет этих А-Руве сыскать. Не бесплатно — но когда иначе было?..»
В общем, почти совсем себя успокоил и до калитки дошел.
А потом понял, что Ухо не лает. Он, конечно, любитель и поспать — не меньше, чем кушать вкусно. Но завсегда издали меня чуял. Сейчас — молчит.
Нож — тот удобно под рукой лежит. Зелье для льда — рано для него все еще. Вот зелье для силы — его снова выпил, ибо старое выдохлось.
Да в калитку зашел, громко окрикнув.
— Я пришел!
Уж после такого Ухо даже запертым бы слышно стало. Но вместо того — шум из дома послышался, да Лала оттуда выскользнула. В платьице своем простом — как с утра была, да радостная.
— Вернулся! — Руками всплеснула. — Вот хозяйка, как придет, обрадуется!
— А сама Вара где? — Стоял я у входа, по сторонам глядючи.
И вроде ничего не изменилось — все на местах.
— Позвали ее, роды сложные. А Ухо — тот за ней увязался. Цепь ведь порвана — не удержали, — повинилась она, руки к груди прижав.
— Вот отчего я его не слышу, — кивнул я, выдохнув.
— А я ужинать тебе сготовила! Пойдем? — И глазки прячет.
Руку к ней потянул — отпрянула.
— Остынет ведь! — Губки надула. — Смотреть люблю, как едят. Ну пожалуйста!
— Тогда потом буквы Г и Р повторим. Все ли у тебя для учения готово? — Строго вопросил.
— И бумага и чернила, и перо востренное, — кивнула та. — Стараться буду! Ну пойдем, стынет же!
— Ага, сейчас. Только дичину приберу, а то Ухо опять ночью залает всю, — буркнул я да мех волшебного соболя, все еще петлей связанный, со стены снял.
— Вот-вот! Снова спать не даст! — Чуть не плясала дева на месте.
— Все, иду уже, — забрал я мех и ей на дверь в сени указал. Мол, открывай.
А как отвернулась — петлю ей на шею закинул да, ногой о спину ее оперевшись, резко на себя дернул.
Заорало, зашипело все вокруг — день серой хмарью обернулся, а меня мотнуло в сторону так, что чуть меха не отпустил.
А там и сам я не удержался — заорал, когда огромную паучиху, что восемь лап на все подворье раскорячила, увидал перед собой. И только голова у нее человечьей и осталась да руки — что через волшебного соболя удушить тварь паучью мне не давали, с петлей боролись.
Дернулась да зашипела — и меня волоком к ней понесло. Ударила лапа черная рядом, да скособочилась паучиха — ибо слишком близко к голове был.
На глаза ее глянул — а там болотная тина на меня смотрит восемью зрачками да ненавистью исходит так, что больно в висках.
— Пус-сти, человечек! Пус-сти, иначе мозг через глаза жрать стану, кишки тебе распущу да на прокорм воронам вывешу! — Заскрипел голос из уст сахарных. — Повинуйся Хозяйке Смерти!
— Тебе на Остров хода нет! — Всей массой на удавку приналег, да все одно еле к земле склонил.
Засмеялась та, закаркала.
— Ежели не пустят, — сладким голосом Лалиным сказала, да башкой мотнула — меня и понесло, о камень терема ударило.
Да не смел я удавку отпускать — ибо как слабину дам, так и конец мне придет.
«Но делать-то что⁈» — Чуть не взвыл я, когда на себя паучиха дернула да снова попыталась на острую лапу насадить.
Рискнул — руку отпустил да нож взял. И тем пырнуть ей в шею попытался.
Расхохоталась паучиха злобно — ибо бестолку, хоть и попал — от удара сильного тот из руки скользнул да на землю упал. Совсем безоружным я остался.
— Муки тебя ждут, болью захлебнешься. А до того — буду подруг твоих жрать, а ты смотреть станешь! А потом и тебя их жрать заставлю — люблю я такое! — Да закаркала злобно. — Спешить надо, пока ужин теплый!
«Живы! Живы они!»
Значит, не только за себя борюсь. Значит, обязан победить — только как?..
Зелье снова заложить — и хоть каплю льда достать?.. Да супротив самой Хозяйки Смерти — только отравиться этим.
«Отравиться…» — Зацепился я за мысль. — «А ведь и верно — только отравлюсь им. А если совсем много зелья взять — умру совсем…»
И вновь рискнул — да горсть зелья, что храню при себе, всю в рот себе засунул, в ком пережевывать начал.
Расхохоталась вновь паучиха.
— Не уйдешь от меня легкой смертью! Не пущ-щу я к Госпоже! Стану забавляться, жилы из тебя тянуть. Кожу стяну, барабан сделаю — и сам играть на нем станеш-шь!
Жевал я дальше, чтобы все оболочки прокусить — и яд этот чуть льда моего выпустил, да и тот на лечение тела ушел.
Смотрел я на зубы оскаленные, злыми словами пугавшие, да удавку тянул.
Уже и мне самому поплохело — через все зелья лечебные начал яд меня одолевать. Значит, готово. Попытка только одна — но когда иначе было?..
Где-то в сарае заброшенного подворья встали два волколака в человечьем обличии друг напротив друга. Да один из них, косу ржавую да забытую подхватив, чудовищным ударом второму голову снес.
И сила холода в меня богато влилась, сомнения отринув.
Ибо ринулся я вперед, к паучихе — да устами в ее вцепился, целуя. А пока опешила та — свою голову к ее приморозил, да толкать ком ядовитый в ее глотку стал.
Сплелись наши языки яростно — ком тот толкая от себя. Но да неопытна тварь в поцелуях, я ловчее буду — и, напоследок губу ей куснув, дернуться заставил, да проглотить все.
И удавку натянул, чтобы дальше шеи не прошло — там гнило, там кожу ядом разъедало.
Бесновалась тварь, лапами все вокруг крушила — били те о стены терема, крышу бани разворотили, колодец снесли и землю взрыли.
Но куда там — уже и не скинуть меня, насмерть примерз в последнем поцелуе.
А там — чую, слабеть стала. Лапы паучьи подогнулись, осела вся, чуть меня не задавив.
Не отпустил — наоборот, сильнее удавку тянуть стал. Дернул еще раз — да вся башка ее с шеей на моей удавке и оказалась.
Лед отпустил, осмотрелся — там, где ком ядовитый застрял, всю плоть разъело. По этому месту и оторвало.
На колени рухнул, сил не чуя, да на разгром вокруг посмотрел.
Стены — те точно заново переложить лучше. Да и крышу перестилать. Ладно хоть терем у Вары большой — с секретом.
Дернулся — ибо где-то живы быть они должны, и ведьма и Лала.
«Только бы это сжечь», — с неприязнью на мертвую Хозяйку смотрел. — «Ибо кто знает, что ждать даже от трупа эдакого. Никак восстанет, и что — снова целовать?..»
Но за меня эти сомнения решились. Обернулась башка да шея пеплом прямо на земле — грязным да зеленоватым. Да вместо них шарик темно-зеленый лежать остался.
Руку я к нему потянул да еле отдернуть успел — ибо выстрелил тот острой иголкой к ладони. Пришлось его горемычным соболем вязать — его хоть и тоже проткнул, но до кожи уже добраться не мог.