Владимир Ильин – Лютоморье (страница 60)
— Казна-то? Да у твоей мамаши под подолом. — Отозвался я. — А взяли достаточно, да она еще просила захаживать.
— Что сказал, тварь⁈ — Замахнулся он на меня ногой.
Да и княжич на меня отвлекся вместе с Долом и его помощником, глаза округлившим.
Все на меня смотрели, когда через окно, доски перед собой развалив, огромный волк в комнату ворвался, да лапой Долу башку снес первому — кровь да мясо по стене разлетелись.
А ведь целил в княжича — да тот чудом ушел в сторону, меч с пояса выхватывая.
Затем и помощнику безымянному досталось — тому грудину порвало, сердце обнажив.
Заорал Сив дико, к стене отпрянув — там его и достало третьим движением лапы. И уже потом волк к княжичу А-Руве повернулся, довольно взрыкнув.
«А вы, бездоспешные, чего хотели-то?.. Стрелой подло убить — и все?..»
Тут же заорали и с улицы — еще два волка там веселье устроили.
«Не придет тебе помощь», — спокойно я на княжича смотрел.
Да тот взгляд перехватил. А там, словно поняв что-то, за затылок мертвеца со стола вверх дернул, глянул ему в лицо — и на меня затем. Да рванул ко мне яростно.
Но куда там — волк дорогу заступил, насилу княжич с лапой разошелся.
А ведь ловок, стервец. Да не мудрено, сила княжья А-Руве — Ветер.
— Сражайся сам, тварь! Меч бери и сражайся! — Орал он через волка, умудряясь и живым быть, да и оборотня изрядно ранить.
Ибо и в самом деле был как тот ветер — ладонью не поймать, хоть сколько ни пытайся.
— Так нет меча, княжич.
— Кинжал бери! С тела Сива прибери, тварь, да против меня встань, коли честь в тебе есть! — Вертелся тот словно на месте одном, да уже пеной оборотень исходил, не в силах зацепить.
И шкура нежити вся в порезах, и стол уже на пол свален да на куски разломан. А все одно — стоит А-Руве на ногах, мечом, как перышком, крутит.
— Ты же знаешь, что лед мой исчерпан в другом бою. Все вы это знали, когда засаду ставили. — И не потянулся я к кинжалу. — О какой чести говоришь?
— Трус! Слабак! Все одно тебя дорежу! И нечисть твою! И девку изведу! Небось, снова нашел себе ладную? Такая и мне понравится! — Скалился он, что мой волк.
А мог бы просто умереть.
Руку я свою, спокойно лежащую, к дощатому полу ладонью развернул — да всю силу туда направил, что от оборотня мертвого назад пришла. А как лед доски проморозил, им же за ноги княжича схватил.
Дернулся тот, пытаясь от новой атаки уйти — оборотень ослабел изрядно, словно каждый порез из него силу тянул, уже и несложно уклониться и простому человеку было.
Да сапоги в лед вморозило — и пока А-Руве удивленно вниз смотрел, ему оборотень правую руку по плечо снес.
Упал меч, ладонью сжимаемый, под крик боли и страха.
Да тут же и сам А-Руве свалился — ибо следующим ударом ему ноги перебило да лицом вниз на пол уронило.
А там и я с места поднялся. По крики да вопли подобрал с грязного пола серебристую приспособу, молоточек и гвоздики собрал
Затем и ножик, Нивом подаренный, сгодился — кафтан на княжиче и рубаху срезать, чтобы к голой спине добраться.
— Говорят, когда силу наживую эдаким образом забирают — особенно больно, — приладил я холодное серебро к спине взопревшей.
— Что б ты сдох, тварь!
Да от боли содрогнулся, заорал — когда гвоздь в кости оказался. Даже сознание потерял на какое-то время — но да гвоздей немало еще. Только ворочается — вот что плохо.
С пола меч подобрал княжий — пальцы мертвые на нем разжал и в руку свою взял. Да израненному оборотню голову снес — и сила ледяная снова всего меня пробрала.
Ей я А-Руве к полу и приморозил — ибо силу ветра ломить пришлось, коей в нем еще немало было.
А там дело свое доделал, да взвел пружину. Теперь ей время нужно, чтобы силу извлечь — а мне прогуляться можно, ибо от чужой крови душно тут, даром что окно разбито.
Вышел во двор — снег кровавый вокруг. По ногам и рукам посчитал оставшимся — еще трое было.
За дом вышел — там три лошадки были стреноженные да к перевязи завязанные. Те аж пеной изошлись, когда бились и сбежать пытались от такого соседства, как оборотень. Но да велено волкам было — лошадей не трогать.
Моя телега с лошадкой тут тоже была — ее с подворья сразу же убрали. Вернее, как была?.. В снегу застряла — да просто так не вытащить, далече забралась, посчитай к дальнему забору.
Вытаскивать ее смысла нет, покуда другие лошадки имеются — а что тревожные, так время еще есть, успокоятся. Рядом с человеком им привычно, а волколаков я уже прятаться прогнал. Два их у меня осталось…
Ничего во дворе не трогал — вот когда в дом вошел, принялся подсумки искать да на бумаги и свитки проверять. Карманы А-Руве промороженного тоже проверил — и, окоромя подорожных, несколько писем все-таки сыскал.
В руках покрутил да себе в потайной карман отправил. Снадобье, что там было, поближе переложил — дабы не попачкало бумагу. Все одно мне сейчас письма интереснее…
Еще раз по комнатке прошел, уже другое выискивая — и нашел, понятно. В кувшине глиняном с рисунком редкого зверя — ящерицы огнедыщащей. Не знаю, бывает ли такая в самом деле — в наших лесах ее точно нет. Но с рисунком таким завсегда греческий огонь хранится.
Осталось только, чтобы пружинка на серебряном механизме до конца дошла — но уже близко. Посредь треугольника, что серебро сверху образовывает, уже шарик светло-синий почти полностью виден стал. Еще немного — и в руку его взять будет можно. А там — месяц есть, чтобы приладить куда. Или в нужник Рэму выбросить — знатно там через месяц рванет, отмывать округу седьмицу придется, не меньше…
Себе еще можно — да любая сила не терпит соседей, это еще колдун Зер верно приметил. Только слабее стану, ежели целиком брать. Ибо лед во мне со временем местечко побольше отвоюет — а ежели ветер подселить, то останется таким, как есть.
Но, конечно, славно бы ловко да быстро двигаться, чтобы и оборотень зацепить не мог. Но я того оборотня в лед вморозить смогу — и зачем мне эта ловкость?..
На меч княжича А-Руве посмотрел — а ведь не простая вещица. Рукой когда сверху поводил, не касаясь — явно волшебством повеяло. Жаль, оставить ее придется. На скатерти с богатством краденным посмотрел — и его тоже оставлю.
Ибо что увидят люди разбойного приказа, как пепелище остынет?.. То и увидят — обворовали злодейским образом А-Руве лавку княжескую да добро тут прятали. А потом у них с нежитью что-то не заладилось, и подохли все.
Станут ли А-Руве после этого на Остров пускать? Да уж вряд ли.
Шарик силы Ветра тем временем поспел — его просто в карман прибрал, не испортится, даже ежели царапать.
Лошадку себе вывел — что без сбруи, так не беда это. Умеем и так.
Остальных, что стреножены были — отпустил, чтобы по Острову разбежались. Ибо мне только до Вары доскакать — потом и эту прогоню.
И с улицы уже кувшин с греческим огнем в выбитое окошко дома запустил. Да смотрел, как сгорает еще один княжич А-Руве. А сколько их осталось еще?..
Впрочем, я жить долго хочу. Успею.
На лошадку забрался да вперед помчал — та и сама была рада убраться от огня да кошмара.
Пока ехал, думал, что мне Рэм предъявить может. Дело я его сделал? Сделал — княжич мертв. Лавку обнес — но да виновников я ему уже подыскал, а серебро да злато не сгорит — хозяину вернется. Выходит, перед ним я чист.
Да и я, пожалуй, винить его не стану. Про А-Руве не вспомню — ибо не было меня тут, и все. Остальное — домыслы. Ласково стану улыбаться да попрошу свои три горшка золота.
Ведь и дальше мне на Острове жить.
Нив, конечно, может себя по груди бить да кричать, что княжич А-Шеваз лавку обобрал. Но все знают, что тот в то время спасал княжну, а потом и с Острова насовсем уехал. Да и ежели украл он что — отчего это все теперь в сгоревшем доме лежит, рядом с телом А-Руве?..
Да и не А-Шеваз я больше, а свободный охотник Вер. Вон — две руки у меня, а краску с волос велю сегодня же смыть.
В общем, не станет Рэм на Нива давить. А сам тот промолчит.
«Нож его у меня остался — вернуть, что ли?..»
Да как-то уже не хотелось — много памяти в том клинке.
Пока скакал — все одно не расслаблялся. Могли ведь и у дома ведьмы кого оставить, чтобы подловил.
Хотя в такое слабо верилось — засаду ставили плотную, дабы сразу убить. А рядом с Варой все дома жилые, чужих не пустят — да и о тех сразу слух пойдет. Проще новую засаду готовить в удобном месте.
Ибо ежели просто на улочке сойдемся — я и порезать кого могу. А своих терять никто не любит.
Но все одно — маетно было на сердце. Словно позабыл что-то, а что — не понять никак.