Владимир Ильин – Лютоморье (страница 6)
Но Рэм уже присвистнул на кобылку, и та попятилась, выводя сани из тупичка. А там — понеслись мы недалече. До зеленого переулка от выселков — посчитай, совсем близко было.
— Монету серебряную гони! — Ворчливо отозвался возница, у нужной калитки остановившись.
— Бери свою монету, добрый человек. — Выбравшись из саней, с неохотой расстался я с серебром, закинув ему в руки.
— А на водку? — Возмутился он, пряча сверкнувший кругляш в рукав.
Вот же скоморох! Еще и серебро, поди, не отдаст! Скажет — соседи могли смотреть и запомнить, что я не заплатил.
«Ну, раз так — тоже не обижайся!»
— А на водку — держи! — И резко завыл волчьим воем.
Да так, что кобыла резко дернула сани да понесла бранящегося возницу по улице, а все соседские собаки на переулке как один завыли да забрехали.
И на сердце потеплело.
Обернувшись на черные ворота ведьминого подворья тут же приметил, что зажегся светляк в окошках внутри двора. Не иначе — разбудили мы ее.
«Не ждала», — пронеслось грустное. — «Да и не должна была», — громко застучал я кулаком по уличной калитке.
Потому как не зазноба она мне и не любовь. Для истории она уважаемому Рэму понадобилась — и услугу ему оказывала.
Ну да, ходили мы с ней по островному городку, как влюбленным положено — даже ладошку мне дали подержать. Но ночевал я на гостином подворье, а в тереме ее был трижды — обедал, когда звала.
Хотя кумушки соседские давно нас оженили — мне открыто сочувствуя, пока Вара не видела. Потому как ведьму в жены брать — совсем головы надо лишиться. Или чужаком-иноземцем дурным быть, каковым меня все и знали.
Могла Вара мехов волшебных соболей попросить? Могла.
Могла условием поставить — что, мол, только с ними на порог пущу? Тоже могла.
Могла взять добытых соболей, да насмешливым словом с подворья прогнать? Отчего нет.
Так что верно все уважаемый Рэм придумал.
Вот сейчас заберет мех волшебный — и побреду я уныло по снегу на постоялый двор, людям на женское коварство жаловаться. Там же дам зарок — новую жизнь начать. И начну. Как того и сам хотел.
Соболей я на всякий случай из куртки достал, да вокруг руки скрутил — богато получилось. На шапку и воротник теплый точно хватит, а то и на рукава. А что вокруг руки скрутил — так авось и отдавать не придется? Как лаяться начнет — так и уйду. А захочет выхватить — не отдам.
«Ишь чего, почти восемь золотых отдавать!»
И без того на один серебряный беднее стал.
Так-то ведьма эти меха мне потом велела бы передать — но, а вдруг забудет? Нет уж.
Первым засветился волшебный фонарь над калиткой, приближение хозяйки чувствуя. А там и железо скрипнуло, как тяжелую створку принялись отворять.
«Нет, верно сказал сотник — красивая», — признал я, оглядывая высокую статную женщину в белоснежной шубке с красной узорной оторочкой.
Русые волосы прикрыты цветастым платком — поспешно, один локон вырывался. На руках варежки — но руки те неприветливо на груди сложены. Ножки — в валенках. Только глаза из-за темноты не зелеными кажутся — а черными.
— Явился, — нерадостно встретили меня, без улыбки.
— А я соболя добыл. — Зыркаю на нее насторожено, соболей у груди придерживая.
— Еще что сделал? — Приподняла она бровь. — Ходить научился? Без титьки мамкиной жить? Ты хвались, я совсем спать не хочу, — прикрыла она ротик рукой и зевнула.
— Так — волшебного. Как и обещано было. Да не одного — а целых пять штук! — Стал я злиться, хоть и знал, что так будет.
— О, волшебного — совсем другое дело. — Покивала она. — Много стрел извел? Поди, весь лес в них — больше чем веток на деревьях.
— Пять. На пять соболей — пять стрел, — зашумел я возмущенным дыханием.
А ведь смотрят соседи — вона за калиткой напротив шумит кто-то снегом.
Разойтись было оговорено! Не позорить! Мне ж на Острове жить!
— А может, ты считать просто не умеешь?
— До пяти — умею. Ровно столько ведь у тебя зубов.
— Чего? Ополоумел что ли?
— Потому и не улыбаешься никогда. — Буркнул. — Я как булку, тобой с торга сворованную, увидел — все отпечатки ровно пересчитал. Два зуба сверху и три снизу.
— Че-его⁈
— И еще два клыка, которыми ты с меня всю кровь выпила! Нет уж, обойдешься и без соболя! — Решительно развернулся я от калитки.
— А ну куда пошел!
— Да уже найду поласковее, да кто слово свое держит!
— Нет, ты не понял. Ты куда пошел⁈ — Дернули меня за плечо с неженской силой и потащили внутрь калитки.
— Мы так не договаривались, — задушено пискнул я, внезапно обнаружив, что пятками по земле волочусь.
— Да сейчас по новой договоримся!!! Булку, говоришь, украла⁈ — Разъяренно прошипели над ухом.
«Карачун!» — Пробрало меня, как понял, что силушки в ней, как в волшебном медведе поздней осенью — я только руками и махал беспомощно.
Резко зажмурившись, я с силой надавил зубами в полость зуба, тайник со снадобьем прокалывая.
И холод скользнул в кровь и чувства. Холод и спокойствие — унялись руки и ноги, тело тяжестью на чужой руке повисло. А там и волочить меня перестали — не смогли, как вмерз я в ледяную землю, став с ней одним целом.
Бранились над ухом, дергали бессильно, пока не обернулись и не притихли. Да и тащить куда-то передумали.
Ибо есть ли смысл ледяную фигуру передвигать по подворью, когда сам я, из холода намороженного вышагнув, уже из калитки выходил?
— А ну вернись! — Притопнула хозяйка ножкой.
Шагнуть за мной попыталась — да тут же поскользила по льду в сторону пустой конуры, удивленно охнув.
Я же, задержавшись, один обещанный мех все же отделил и в след ей кинул.
— Прими, хозяюшка, мое обещание. Цепь для тебя добрая выйдет.
И, с холодным спокойствием отметив, как наливаются алым ее глаза, калитку за собой прикрыл.
Выверенно, точно, своевременно — ровно за мгновение, как та начала гнить, ржаветь и плесневеть. И спокойно направился по улочке, в дальний его край.
— Милые бранятся — только тешатся. — Ободряюще донеслось от соседей. — Все наладится.
Через холод пробилось, что надо бы ответить вежливо.
— Да что б вас волки задрали за такие пожелания. — Кивнул я и побрел через ночь в тишине.
Глава 3
Проснулся я от лютого холода — тот, обойдя два накинутых поверх постели одеяла и не снятую со вчера одежду, словно под кожу забрался.
Зубы стиснув от озноба, я кое-как выбрался из заиндевевшей постели, с досадой помянув ведьму, Рэма и всех их лесных родственников, принялся споро снимать рубаху — та поверх тела аж задубела и поддавалась неохотно. Она, штаны да кафтан словно на морозе после стирки высушили.
«Надо было вчера вещички скинуть», — пришла злость на себя.
Да надрался водки. Не от горя, нет — ведьму ту побоку — но с Рэмом так было уговорено. Только уж больно много сочувствующих моей беде нашлось. И ладно бы за мой счет пить хотели — так нет, сами наливали.
Знал же, что не обходится снадобье без последствий. Знал, да за хмельным делом позабыл…