Владимир Ильин – Лютоморье (страница 7)
«Как бы не порвать бы», — берег я себя от резкого движения, хоть и тело изрядно потряхивало от холода.
Скинув одежки, в комнатке обернулся — полати, сундук да стул серо и угрюмо смотрелись в тусклом свете небольшого слюдяного окошка. Ничего теплого, что можно мигом схватить и сверху одеть.
— Что же так х-холодно, — зубами выстукивая, дернулся я к сундуку и ноги в сапоги там стоящие вдел.
Кожа сапог недовольно скрипнула — сами они после вчерашнего словно меньше стали. Все одно — менять собирался…
Дернул крышку сундука, и так зная, что нет там ничего толкового — но, завидев мешковину, в котором меч да добро прятал, с радостью вытряхнул все содержимое и принялся обтираться грубой тканью, кожу до красноты царапая.
А там додумался и окошко открыть — снег с внешних ставен забрал, да и им растерся, ругаясь в полголоса. И мешковиной снова — чтобы холод отступающий совсем прогнать. Полегчало.
— А куртка? Куртка моя где? — Заозирался я. — И соболя?..
«Не уж то воры забрались?.. Али раздарил я все друзьям-собутыльникам?..» — Кольнула мысль одна другой хуже.
Ничего же не помню — вся память за головной болью укрылась и нос не кажет.
«Да нет, не мог я за общий стол в верхней одежде садиться», — успокоился я тут же. — «А значит, соболей тоже в комнате оставил».
— Только где ж тогда они? — Вновь открыл я сундук.
Нет ни куртки, ни мехов. Кинжала тоже нет. Впрочем, кинжал я бы тоже оставил, иначе мне никто наливать бы не стал. На Острове с этим строго.
В комнатке-то и искать толком негде — раз не в сундуке, одна постель и остается. Упал я на пол, под нее заглядывая. Пусто.
Рукой зачерпнул от досады в темный угол — только пыль ладонью собрал.
Потом, руки оттерев и в затылке почесав, дернул одеяла и подкладку с постели — там и выдохнул, на нижних досках свою куртку и прочее добро обнаружив. Спрятал я надежно — даже сам едва нашел.
Куртку тут же на плечи надел, застегнулся на все пуговицы, а меха, по раздумью, вокруг шеи обернул — и изрядно веселее стало.
Всегда хорошо, когда тепло и в животе не пусто. А как вспомнишь, что за соболей полдюжины золотых монет еще взять можно — так и жить очень даже хочется.
— Сапоги новые возьму, — скрипнул я старыми. — И куртку, — с досадой посмотрел я на растрескавшуюся кожу.
Холод ее тоже не пожалел. Да еще плечо растянуто — в том месте, которое ведьма уцепила.
Все куплю — рубахи, кафтан, исподнее. Чтобы не хуже, чем у сотника.
Мысль зацепилась за образ Люда, и я тут же поник.
«Получается, не свидимся с ним более».
И словно моим словам отвечая, в запертую дверь комнаты сильно застучали — как бы не обухом топора.
— Разбойный приказ!!! Разбойный приказ!!! А ну отворяй, пока дверь не выломали!
«Да лучше бы деву красивую загадал!!!»
Не сказать, что я струхнул, но по комнате как есть заметался — без штанов, в одной куртке ведь стоял.
— Да отворяю я! Отворяю! — Крикнул на продолжающийся стук. — Дай хоть штаны напялить! — Сапог скинув, скакал я уже на одной ноге, заиндевевшие брюки одевая.
— Ты отвори, а потом оденешься. Чай, не баба, — буркнули мне.
— Да я, может, не наготы боюсь, а зависти!
Там примолкли с досадой, ответ выдумывая.
— Разбойный приказ!!! — Застучали вновь.
— Тьфу, что за люди. — Надел я штаны, вдел кафтан, в сапоги ногами попал и куртку накинул.
Ножны с кинжалом на пояс повесил и уже дернулся было к двери, перекрикивая, что открываю уже… Как замедлился и, приняв решение, кинжал достал да заглушку из рукояти вынул, крошечный тайник открыв. Откуда, не спеша да под шум и требования малый мешочек из тонкой кожи в полость зуба мудрости переложил, один из трех оставшихся. Потому как — одно дело слова Рэма слушать. А другое — в кандалах оказаться, ежели под жернова расследования затянет.
Полагаться на доброту больших людей — как на лед реки под весенним солнцем. Может, на тот берег перейдешь — а может, под ногами треснет, и в темноту провалишься. И только всплеск да пузыри от тебя останутся — да и то ненадолго.
И только кинжал обратно в ножны устроив, я железную задвижку с двери сдвинул и дверь отворил. Тут же в сторону сдвинулся, открытые ладони показывая.
— Чего надобно? — Миролюбиво смотрел я на трех невысоких стражников в одинаковых стеганных куртках, кожаных шапках со стальными пластинами, кольчужных рукавицах, да с ухватистыми чеканами в руках.
В ответ глянули хмуро и поспешили обвинить:
— А ну показывай, что прятал. — Сунулся первый мужичок в комнату, пристально по сторонам все разглядывая.
Лоб низкий, глаз карий-недоверчивый, нос на бок свернут. Остальные тоже красавцы.
— Одевался, говорю же.
— А мы проверим. Фок, а ну перетряхни тут все. — Сам же набольший шагнул к окошку и, ставню отворив, вниз на улицу крикнул. — Ничего из окна не выкидывал?
«Эка обложили». — Засосало под ложечкой. — «Даже на улице пост выставили».
— Нет, старшой. — Донеслось оттуда.
— Значит, тщательно ищи, — кулаком погрозил он Фоку, уже принявшемуся мой сундук осматривать.
Да похабно так — сундук перевернув и все без зазрения совести на пол вывалив.
— Мешок пустой, — наступил старшой сапогом на мешковину, которой я давеча грелся. — Что в мешке было?
— Так что в сундуке лежало — то и было, — поморщился я. — Еще вчера чистить оружие собрался, — кивнул я на клинок, внимательно осматриваемый его подчиненным. — Да перепил немного, на сегодня отложил…
— Ну-ну. — Сам набольший принялся по комнате расхаживать и половицы обухом клевца обстукивать, тайники разыскивая. — А может, сам признаешься, да неположенное выдашь? Тебе с того легота на суде выйдет. Мы же все равно найдем.
— Так нет у меня ничего! — Возмутился я.
— А чего именно у тебя нет? — Посмотрел он с подозрением.
— Да что случилось, служивые? Только второй день из похода пришел! Все, что было — вон, на мне, да в сундуке!
— Да уж случилось, — с досадой смотрел старшой на то, как Фок белье и одеяла мои выворачивает, а комковатые места не стесняется острием малого ножика проткнуть — один пух да перья в воздухе.
— За одеяла и подушки сами монету хозяину отдавать будете! — Предупредил я.
А тот, хмыкнув, пырять меха еще старательнее стал.
— Нет ничего, старшой, — расстроено смотрел на нас Фок, завершив. — Может, стену разобрать?
— Да угомонись. Вишь, как спокойно себя ведет — значит, взаправду нет тут ничего.
— Ошиблись вы, служивые, — вставил я слово. — Я человек честный.
— Значит, сопротивляться не станешь, ежели в разбойный приказ поедем? — Елейно уточнили у меня.
— Не стану, — тяжко вздохнул я. — Руки не крутите, сам пойду.
— А ты их за спину заложи, и мы совсем не больно их веревочкой обвяжем.
— Да как скажете, — подчинился я, мрачнея все сильнее.
Позади ловко оказался третий из разбойного приказа — тот веревочку давненько заготовил.
Впрочем, были у него на поясе и железные кандалы, так что повезло…
Стянули, конечно, болезненно — запястья друг к другу прижимая. Но с умом — кровоток не перекрыли, пальцы не немеют. А как связали — тут же кинжал изъяли ловко, пояс и подклад куртки прощупали, по бокам охлопали, да в голенище сапога заглянули — нет ли еще чего. Я аж крякнул от возмущения, но ругаться-дергаться уж не стал.
— Во как красиво получилось! — Цокнув, порадовался за меня старшой, самолично проверяя узлы. — Почти как соболя на твоей шее! Ты, кстати, чего их напялил? — С интересом уточнил он. — Горло застудил?