Владимир Ильин – Лютоморье (страница 49)

Вскоре лодку сносить стало — Тихая двумя рукавами Остров огибала. Нас утягивать принялось к ближнему бережку, где поселение стояло — и немало видоков могло быть. Ускорилась волна — и пусть били весла по ней все отчаянней, но вцепилась Тихая в посудину рыбацкую и отпускать не желала. Берег же Острова едва ли и приблизился.

«Не успеем, мимо северного берега пройдем», — там, в тишине баньки на подворье ведьмином, губы я себе кусал.

И решение принял.

Весла побросав, прыгнули оборотни в реку, на ходу в волков оборачиваясь. Треснула одежка, разрываясь, да мех серебристый под луной сверкнул — в волну шесть здоровенных чудовищ погрузились и принялись лапами к Острову загребать.

«Одежду заново искать», — отметил себе да легкую вину пред рыбаками ощутил.

Но да всего предвидеть нельзя. Не удалось на лодке добраться спокойно — значит, на Острове еще кого обидеть да ограбить придется.

Лодка рыбацкая, к слову, от прыжка шести мужиков качнулась знатно — и река ее довольно захлестнула. Сразу посудина накренилась, ко дну пошла — нет пути назад.

Две дюжины лап черную воду от себя толкали, грудью волну ломая. Каждая лапа — в весло размером, и там, где было одно — четыре стало. Остров, казалось, придвинулся сразу — или это оттого, что смотрю теперь от воды?..

Течение все одно сносит — цепочкой короткой прыгнули, но линией изломанной стали, терять друг друга из виду начали. И тревога в груди поселилась — ибо где-то тяжелели у кого-то лапы, словно сила из них уходить стала. А кто морду держать перестал — и захлестывало его с головой, оглушая и ослепляя.

Лодку забрав, Тихая за пловцов принялась.

И хоть Остров, казалось, близок совсем — билось в ушах только одно: «не дойдем».

Тогда-то, от злости али от бессилия, снадобье в зубе я и раскусил. Без него теперь и спать не ложусь.

Хлынуло ледяным потоком от раны, ядовитым снадобьем сделанной — оболочка человеческая, что силу Льда хранит, треснула и дала той силе холодом выплеснуться. Всем, что в себе накопить могу — а там он сам, обо мне заботясь, рану прикрыл. Ибо не осталось почти никого из А-Нори, кто волю Льда готов в мир нести. А из людей, кто верным остался — вовсе кроме нас никого и не было.

Много силы в том холоде — не так, чтобы реку заморозить. Такое еще долго скопить внутри себя не смогу — да и возможно ли это?.. Сама Зима, что Льду старшая родственница, этого не может — или не хочет.

Но чтобы плеснуть тем холодом до оборотней моих, воду под грудью им проморозить, чтобы легче плыть, да сил дать, да стягивать тем льдом друг к другу, чтобы вскоре толкали шесть волков одну льдину. На этого моего холода хватило.

И буруном пошла вода — в этот раз от движения лап, что почти друг друга касались.

Не отпустила нас Тихая — наоборот, взъярилась, волну поднимая такую, что опустошением на берег населенный потом придет. Но нежити и дышать не нужно, а там, где один противиться бы не смог– шестеро уже скальный берег видели.

Тогда река на эту скалу оборотней и бросила. Подняла льдину, швырнула об острые камни.

И один волк, насквозь рассеченный, от льдины откололся да на дно пошел. Пятеро осталось.

Зато те пятеро — с яростью к берегу рванули. Ибо от мертвеца, дважды мертвого — холод вернулся сторицей, словно бы как от меня ранее.

И меня тем холодом проняло — да так, что второй раз за ночь обняло меня спокойствием великим. Да мысли мои ровными стали, без переживаний. И видел я — дойдут мои волки до берега, справятся. Рывок — на лед — да прыжком огромным, в самую черноту под берегом.

И в спину бьет волна разъяренная, да не достать ей уже.

Голыми, потрепанными — кто о выступ порезанный, кто лапу подгибает заднюю, кто одним теперь глазом на мир дает посмотреть. Но твердь под ногами, и на Острове мы.

Тропинку, что я вчера нашел, не сразу разглядеть удалось — но да занималась уже заря полосою алой над лесом восточным, и видно стало лучше. Вот она — по ней и поднимемся.

Первый ушел волк — скакнул, как я вчера приметил, в человека обернулся, за корневища подтянулся и через трещину в скале на камень прыгнул. Да сорвался молча вниз, ибо камень тот ненадежен был. Сомкнулась над ним волна пенистая, и осталось волков четверо.

И снова — хлестнуло холодом, окутало, приподняло, обняло и мир простым вокруг сделало — ты только волю приложи, и все получится.

Следующий волк правильное место для прыжка выбрал и, себя к скале примораживая, до верха добрался. Через границу перелез и наверху встал.

А там и у следующих получилось — как иначе, ежели первый им руку подал, чтобы взобраться ловчее? Не бывает такого у нежити, не знают они о помощи друг к другу. Но и моя нежить — не простая, получается.

Да и о том же, что в нежити силу можно прятать и хранить — такого и не слышал никогда.

Четверо стояли, рассвет встречая — мгновение всего, потом я их погнал к черным сгоревшим развалинам, где и спрятал. И только потом выдохнуть попытался, дело сделав. Да не смог.

Глаза — и те не сразу открыть удалось. А как получилось — увидел намороженный над собой слой льда, через который искаженно виделось, как девка руки в углу ломает, в одной рубашке стоя, да женщина строгая что-то, поджав губы, делает надо мной.

Зачем? Мне же хорошо. А что дышать не могу — зачем это льду?.. Только мысли путаются немного да пеленой застилает, но это от удушья человеческого. У льда же недостатков нет.

— Миленький! Любимый мой! — Доносилось тихонько через толщу.

— Кому сказала, кипятка неси⁈ — Отгрызались в ответ, что-то поверх льда царапая.

Это — Вара. Она мой лед портить хочет. Злые те знаки чертит — чувствую, как скоро через них чужая сила и боль пойдут. Наказать ее, что ли?

А красиво мое ложе — всюду лед да снег. Помню, баня была обычная — а ныне кружевом чудесным оконца покрыты, до потолка колонны ледяные — тонкие пока.

Волк воет во дворе горестно. Тоже — мой? У меня четверо было — этот пятый? Разве неверно посчитал я? Я ошибаться не умею.

Но проверить надо — потянулся к нему, да жаркий вал обожания и тревоги меня встретил. Звонко железо во дворе лопнуло — цепь оборвалась, не иначе. И в приоткрытую дверь пес мой вбежал, да на грудь мне прыгнув, принялся лед лизать, где лицо было.

Шерсть на шее в крови, на лед капает. А язык — всю работу ведьмы порушил.

— Уйди, Ухо! Кому говорю, уйди! — Гнала Вара его, ногой по полу пристукнув строго.

А там, видя, что не слушает — за кочергу взялась и на пса моего замахнулась.

— А ну остынь, — лед отпустив, пса я приобнял, да от ведьмы закрыл. — Ишь чего удумала!

— Живой! — Бросилась ко мне Лала — ее я тоже вспомнил — и принялась слюнявить поцелуями похлеще Уха.

А Вара, злое что-то бросив, за порог вышла да створкой снова треснула. Не бережет она двери — а мне чини потом.

— Все, полноте будет. Хватит. — Уговаривал я двух прекратить, да насилу дозвался.

— Я, как ты леденеть стал, сразу к ведьме бросилась, — радостно шмыгала Лала. — Испугал ты меня. Подумала — совсем умереть решил.

— Оденься, замерзнешь.

А та к груди жмется, отпускать не желает.

— Я кому сказал? — Добавил строгости, и только тогда подчинилась.

Рану у Уха посмотрел, от нежностей его уворачиваясь — этот все команды забыл. Но да заживет, даже грязи не видно, а там у ведьмы попрошу чего целебного.

«К слову, о ведьме», — заметил я корзины, которая та вчера не приняла — не отказала, но попросту не открыла на стук и вид сделала, что спит давно.

Корзины те в самой бане лежали, чтобы нас запахами не смущать и спать дать — за дверью, сейчас открытой. А то были мысли самим съесть, ибо раз не хочет — то и сама виновата. Но нельзя так. И в самом деле мириться надобно — да за помощь поблагодарить.

Ведь сорвалась на призывы Лалины, не отказала, на холод выбежала. И пусть Лала, обо всем забыв, ничего не накинула на себя — но ведьма ведь тоже без шубейки тут была, в платье одном да простоволосая.

На свою одежду тоже посмотрел — надо рубаху менять, уже и ткань на мне рвется. Очень уж холод вещи переводит, а тут даже не коснулся моей рукой, но вокруг был.

Переоделся тут же — да не просто нижнее все сменил, а княжеский вид принял, богатый да красивый.

Да на удивленный взгляд Лалы ответил:

— Благодарить пойду, — и корзины с едой взял.

В обе руки, понятно — меж своих чего болезным притворяться?

— Может, и мне поклониться сходить?..

— От тебя благодарность передам, не беспокойся. Ты печь лучше протопи да себе горячего чего сделай. Лед и снег пока не трогай — вернусь, сам в дверь смету, — посмотрел я на ледяную пещеру, в которую предбанник обратился.

Да и пошел к терему, Ухом сопровождаемый. Тот было и в сени сунуться захотел — но пришлось строго выговаривать, чтобы тут ждал.

Ну и ножку куриную из угощения для Вары ему пожертвовал тайком, пока никто не видит. Все одно — заслужил.

А как на еду пес отвлекся, я и в дверь проник. Хотя без приглашения к ведьме ходить — не самое для здоровья полезное. Но да давеча жив остался — и сейчас не помру.

— Хозяйка, не гневайся, что без спроса. Разреши поблагодарить от сердца за бережение твое и заботу. — Громко произнес я.

— До утра терпит твоя благодарность? — Раздраженно донеслось из глубины дома. — Сплю я.