Владимир Гриньков – Только для мертвых (страница 47)

Хельга промолчала.

– Я знаю, что ты сердишься на меня, – сказала она после паузы. – Может быть, ты в чем-то и прав. Но… я прошу… не прогоняй меня…

У нее прерывался голос. Воронцов не видел в темноте ее лица, но почувствовал, что Хельга на грани истерики.

– Прошу тебя… будь великодушен, – все таким же прерывающимся голосом продолжала Хельга. – Я боюсь… мне страшно…

– Хорошо, – сказал Воронцов. – Пусть будет по-твоему.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось обнять Хельгу, прижать к себе и, как прежде, успокаивающе погладить по волосам. Но он сдержался.

Ливень кончился. Стал слышен шепот близких зарослей. В звуках этих не слышалось угрозы. Воронцов чутко вслушивался, пытаясь разобрать хоть что-то кроме шелеста листьев и скрипа стволов, но через час утомился и заснул. Проснулся он среди ночи, чего с ним не бывало никогда прежде, и вдруг понял, что Хельга не спит. Прислушался к ее дыханию, потом не выдержал, позвал:

– Хельга!

– Что? – тут же отозвалась она.

«В самом деле, не спала».

– Что-то опять случилось?

– Нет.

– А почему не спишь?

– Не спится.

– Чепуха все это. Не бойся. Спи.

И на этот раз все-таки не выдержал, протянул руку и в темноте погладил Хельгу по волосам. Хельга замерла, Воронцов это уловил и устыдился своей слабости, убрал руку.

– А почему ты себя называешь Хельгой? – неожиданно вспомнил он. – Ведь ты не журналистка. И псевдоним тебе ни к чему.

– Меня папа в детстве так называл. Не знаю почему. Потому мне и нравится это имя.

Еще бы. Оно было из детства – из тех времен, когда был жив отец и жизнь впереди представлялась сплошной чередой праздников.

– Зови меня по-прежнему Хельгой. Ладно?

– Ладно, – согласился Воронцов. – Спи.

Утром, проснувшись, он не увидел Хельги рядом. Она была на кухне – сидела с задумчивым видом за столом, а на плите выкипал забытый чайник.

– Привет, – сказал Воронцов.

Он был хмур и немногословен.

– Доброе утро, Саша.

Хельга налила в чашки чай, придвинула к Воронцову тарелку с бутербродами.

– Благодарю, – буркнул Воронцов.

С ним определенно что-то происходило.

– Что случилось? – осторожно осведомилась Хельга.

– Ничего особенного.

Воронцов придвинул чашку и принялся помешивать в ней ложкой – размеренно и долго, как это обычно делают пребывающие в задумчивости люди.

– Сон приснился, – неожиданно сказал он. – Нехороший какой-то. Теперь мне так мерзко – не передать словами.

И замолчал.

– Расскажи, – попросила Хельга.

– Приснилось, что иду я по улице, – сказал Воронцов, разглядывая что-то в своей чашке с задумчивым видом. – Вижу – стоит автобус и в него люди садятся. Я хочу мимо пройти, но вдруг один из пассажиров оборачивается ко мне, и я вижу, что этот парень из нашего двора, Попов его фамилия. Он мне и говорит: «Шурик, наконец-то ты пришел! Мы тебя заждались, уже хотели без тебя уезжать. Садись быстрее, поедем!» А я упираюсь, говорю: «Никуда я не поеду!» И тут еще один оборачивается, и его я тоже узнаю – Салынский, директор одной фирмы. И он говорит: «Саша, ты должен с нами поехать. Зря мы тебя ждали, что ли?» Я пытаюсь от них уйти, а они меня за руки хватают…

Воронцов вдруг оборвал фразу и резко поднял голову. У него сейчас было нехорошее лицо, серое какое-то, как вчера у Хельги.

– А почему тебе кажется, что сон этот плохой? – спросила Хельга.

– А потому что оба они – и Попов и Салынский – мертвы. Попов разбился, выпал из окна, еще года три назад. А Салынского застрелили совсем недавно – за долги.

Воронцов замолчал, опустил глаза. Хельга поняла, чем для него был этот сон. Предчувствием близкого несчастья.

Глава 42

За ночь тучи миновали остров и убежали далеко к материку. Небо вновь было ярко-синее, солнце еще не успело подняться высоко, но уже было жарко и над травой поднимались испарения. Если бы не кондиционер, невозможно было бы усидеть в доме. Ни Воронцов, ни Хельга даже не заикнулись о том, чтобы пойти к океану. Они уже смирились с тем, что им придется укрываться под защитой этих не слишком прочных стен. Воронцов смотрел телевизор, не понимая ни слова из того, что там говорилось. Хельга сидела, свернувшись клубочком, в углу дивана. Через пару часов, устав от телевизора, Воронцов предложил ей сыграть в карты. Хельга безропотно согласилась. Она играла без особого интереса и карты подбрасывала как-то лениво. Они сыграли шесть партий, и все шесть раз Хельга выиграла.

– Неплохо это у тебя получается, – буркнул Воронцов. – Не ожидал, честно говоря.

– А у тебя зеркало за спиной, – с тем же безразличием пояснила Хельга.

Воронцов обернулся, убедился, что его карты все это время были перед его партнершей как на ладони, и засмеялся – впервые за сегодняшний день. Хельга даже не улыбнулась – сидела, разглядывая что-то на матовой поверхности стола. И Воронцов согнал улыбку с лица, долго всматривался в лицо Хельги и покусывал губы.

– Что будешь делать, когда вернешься в Москву? – спросил он после бесконечно длинной паузы.

– Не знаю.

– Вернешься к этому своему…

– К которому?

– К тому самцу, который тебя последние два года содержал?

Хельга подняла голову:

– Ты как-то зло говоришь, Саша.

Было заметно, как все это ей неприятно.

– Ты сердишься на меня, да?

– Я не на тебя сержусь.

– А на кого?

– На себя.

– На себя? – удивилась Хельга.

И тогда Воронцова прорвало:

– Да, на себя. За то, что я вот такой, а не другой. Ну какое мне дело до твоих прежних мужиков? Было и было, мне плевать на них. У меня свои проблемы. Я, наверное, комплексую, или как там это еще называется, но все дело в том, моя милая, что ты ошиблась во мне. Жизнь – дрянная штука, в ней все играют не свои роли, никто не хочет быть самим собой, и это до поры забавляет и интересует, а потом вдруг наступает момент – и за свою ненастоящесть приходится платить. Платить по-разному, но каждый раз получается, что плата несоизмеримо велика.

Воронцов умолк. Хельга ждала продолжения. Но его не последовало.

– Я не поняла тебя, извини.

– Я не миллионер. И вообще я не такой крутой, как тебе представлялось. Меня наняли, чтобы я выполнял работу. Только и всего. Теперь я вернусь в Москву, уйду с той работы и некоторое время буду вообще никем. Безработным.

– И это тебя угнетает?

Воронцов усмехнулся:

– Ты не поняла. Меня не это угнетает.