Владимир Горожанкин
Вальс холодной стали
Тихий скрип золотого пера по плотной кремовой бумаге – звук, который успокаивает меня куда больше, чем гул исполинских корабельных двигателей. Мой искусственный глаз тихо жужжит, подстраиваясь под мягкий свет настольного торшера, пока я аккуратно вывожу первые строки. Я, барон Диего Родригес Фернандо де ла Сера, сенешаль и бессменный летописец Дома Эйзенштейн, поправляю манжеты своего строгого черного костюма и задумчиво касаюсь серебрящихся прядей в темной бородке.
В эпоху, когда человечество шагнуло за край бездны, покорив сами звезды, мы парадоксальным образом вернулись к истокам. Судьбы целых королевств теперь решаются не холодным расчетом дистанционных орудий, а звоном скрещенных клинков, изяществом выпада и непоколебимой волей бойца. И именно в этом жестоком танце стали и крови моему господину, юному герцогу Дориану, суждено было сыграть свою главную партию.
Многие историки будущего, я уверен, посвятят толстые тома его гениальному уму, его хитроумным политическим маневрам и непревзойденной технологической хватке. Но на правах старика, который помнит его еще одиноким мальчишкой, я смею утверждать: именно этот, грядущий на страницах книги отрезок его жизни – самый важный. Безусловно, абсолютный зенит.
Почему я так считаю? Потому что великого правителя формируют не только выигранные битвы. Его формирует способность жертвовать собой ради другого. Именно в эти годы глухая броня холодного, циничного разума Дориана дрогнула. Гениальный игрок, привыкший видеть в людях лишь фигуры на шахматной доске, столкнулся с силой, которая не поддавалась логике. Он научился любви. Он стал настоящим Человеком в самом глубоком смысле этого слова.
И причиной этой непредвиденной метаморфозы стала она. Аурелия де Монфор.
Когда она впервые появилась в нашем поместье – хрупкая девочка, выкованная из льда скорби и сурового долга, – никто не мог предвидеть, как тесно и навсегда сплетутся их судьбы. Из идеального, безропотного оружия в изящных ножнах она превратится в его равную, в его щит, в само биение его сердца.
Возможно, будущие читатели зададутся справедливым вопросом: почему же эту главную летопись Дома Эйзенштейн пишу не я, официальный дипломированный хронист? Мой ответ прост. Как летописец, я могу задокументировать исходы турниров, запечатлеть точные формулировки политических союзов и подсчитать количество пролитой на мрамор крови. Но мое перо бессильно передать отчаяние, перехватывающее дыхание в шаге от неминуемой гибели. Я не могу описать на бумаге обжигающее тепло чужих пальцев, дарующее надежду посреди кромешного ужаса, или то незримое, искрящееся напряжение, что вспыхивает между двумя бесконечно притянутыми друг к другу душами.
Сухая хроника мертва. Настоящая история пишется не чернилами – она пишется обнаженным сердцем.
Поэтому эти мемуары пишет она. Аурелия. Та, что прошла весь этот немыслимый путь изнутри, окропив его своими слезами, сомнениями и своей собственной кровью. Я же оставляю за собой лишь робкое право изредка брать в руки перо, чтобы лишь слегка дополнить её рассказ. Я буду лишь открывать двери к очередным главам её воспоминаний, взирая на эту невероятную историю с высоты прожитых лет и той глубокой, щемящей отцовской нежности, которую питаю к ним обоим.
Я пишу эти строки, глядя на их портрет, где переплетаются гербы Эйзенштейнов и возрожденных де Монфор. Мое старое сердце наполняется отцовской гордостью за ту девочку, что стала щитом и мечом нашей эпохи.
Эти события расскажут вам историю невиданной преданности, скрытой в тумане времени. Историю мужества и гордости, трусости и ненависти, и историю любви, цветущей даже сквозь пламя войны. Это история о борьбе, обо всех, кто жил, сражался и умирал.
Переверните страницу. Прислушайтесь.
Эта история начинается с холодного блеска рапиры, но в итоге приведет вас к самому яркому и негасимому пламени.
Глава 1: Сталь и честь.
Летописи Дома Эйзенштейн хранят тысячи записей о тактическом гении моего молодого господина Дориана, но его подлинная история началась не среди звона стали рапир, а на холодных каменных плитах Пансиона Святой Цецилии. Глядя сквозь пелену прожитых лет, я до сих пор поражаюсь, как в столь юной, выставленной на торги девочке уживались обжигающая нежность изумрудного взгляда и непоколебимая, выкованная во льдах верность. Тогда чудовищный водоворот дворцовых интриг лишь раскрывал свои объятия для последней из рода де Монфор, готовя ей жестокие испытания и статус идеального оружия. Но именно в тот день, когда шаттл с гербом пронзенной мечами шестеренки унес ее к звездам, в Галактике зажглась искра величайшей любви, навсегда изменившей архитектуру наших миров.
Барон Диего Родригес Фернандо де ла Сера, летописец и сенешаль дома Эйзенштейн.
Ледяной холод пронизывал до костей. Я выдохнула, и облачко пара тут же растворилось в морозном воздухе главного атриума Пансиона Святой Цецилии. Коченеющие мышцы требовали движения, но я стояла неподвижно, идеально ровно держа спину.
Сквозь грандиозный, стремящийся ввысь стеклянный купол, венчавший готические своды, на нас во всем своем равнодушном величии взирал исполинский газовый гигант. Его ярко-лазурные кольца отбрасывали призрачный свет на ледяную кору нашей луны. Это место было таким же суровым, как и наше обучение. Здесь из дочерей стертых в пыль аристократических родов веками ковали Спутниц – идеальных жен, секретарей и, если потребуется, смертоносных телохранителей.
На каменных балконах атриума безмолвно застыли зрители. Я чувствовала на себе цепкий, холодный взгляд матушки-настоятельницы, чье лицо скрывалось под тяжелым капюшоном. Чуть поодаль стояли наши инструкторы по ядам и этикету, а вдоль резных перил, кутаясь в форменные шерстяные мантии, выстроились другие воспитанницы. Они смотрели на меня во все глаза.
Диагностический костюм не прощал недостатков, но и достоинства выставлял напоказ с бесстыдной прямотой: крутые гитары бедер, тонкую талию и слишком заметную, налившуюся тяжестью грудь. В бальном зале эти формы приковывали бы взгляды, но здесь они лишь смещали центр тяжести, заставляя меня прилагать двойные усилия, чтобы сохранить равновесие в выпаде. Мои непослушные светлые кудри, которые я так старательно пыталась пригладить утром, все же выбились из-под строгой ленты на затылке. Я моргнула, и на долю секунды в отражении ледяного пола мелькнули большие изумрудные глаза – глаза отца.
Я – де Монфор!
Пятнадцать лет назад Изотопный шторм пожрал систему моего рода. Отец расплатился жизнью, чтобы его чести не коснулась тень банкротства. Он не оставил мне долгов, только эту гордость. И я не опозорю его имя.
Голографический круг вспыхнул на льду под нашими ногами неоновым, пульсирующим светом арены.
Передо мной стояла Ирмгард фон Вейден. Крупная, плечистая, похожая на вытесанную из цельного куска гранита статую. В её руках покоился тренировочный клинок. Это была настоящая сталь, но я знала, что на нано-уровне её кромка затуплена невидимым силовым полем. Одно прикосновение такого лезвия посылает в нервную систему мощнейший нейро-импульс, заставляя мозг поверить в разрубленную плоть, в ожог и невыносимую боль, оставляя при этом тело целым. Если удар придется в сердце или горло – костюм-диагност мгновенно отключит моторику, и тело проигравшего рухнет в параличе «смерти».
Гудение поля едва заметно отдавалось в эфесе моей собственной шпаги.
– En garde, – разнесся по атриуму синтезированный голос арены.
Ирмгард глухо рыкнула и взяла оружие в двуручный хват, высоко подняв его над плечом. Немецкая школа. Агрессивная, грубая, построенная на доминировании, физической мощи и сокрушительных рубящих ударах. Она собиралась смять меня, сломать мою защиту грубой силой.
Я же встала в безупречный профиль. Французская школа. Классическая боковая стойка, превращавшая меня в минимальную мишень. Вес на полусогнутых ногах, спина – струна, клинок направлен точно в горло противницы. Дисциплина против ярости. Холодный расчет против первобытной бури.
– Allez!
Ирмгард сорвалась с места подобно сошедшей лавине. Тяжелый клинок со свистом рассек воздух в нисходящем диагональном ударе, метя мне в ключицу.
Я не стала блокировать эту мощь. Взрывная скорость – вот мое оружие. Едва заметным движением корпуса я ушла с линии атаки, позволив клинку Ирмгард пронестись в миллиметре от моего плеча, и молниеносно ответила линейным выпадом.
Дзинь!
Кончик моей шпаги хлестнул её по предплечью. Ирмгард издала сдавленный шип: нейро-импульс мгновенно «обжег» её нервы болью от резаной раны. Но я знала – эту девушку боль только злит.
Она развернулась на пятках, посылая клинок в горизонтальный руб, целясь мне в ребра. Моя реакция сработала на одних инстинктах – круговой парад, уводящий тяжелую сталь в сторону. Сила удара была такова, что мои запястья дрогнули, но я удержала кисть. Тут же последовал ответный укол, рипост в шею, но Ирмгард, несмотря на габариты, успела уклониться.
Начался танец. Лезвия сталкивались со звоном, от которого закладывало уши, разбрасывая снопы искр от соприкосновения силовых полей. Ирмгард наступала, обрушивая на меня град тяжелых ударов. Руб, еще руб, ложный крест! Её глаза горели безумием боя. Я отступала, парируя, скользя по ледяному полу арены с хирургической точностью. Каждый мой шаг был выверен, каждое дыхание подчинялось ритму клинков. Моя стойкость сводила её с ума. Я ждала ошибки. Ждала, когда её гнев обнажит её сердце.
