Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 75)
— Ты не гадай, увидишь, коли захочешь. Это у нас от старины, мало где сберегли, а у нас живет. Батюшка в церкви серчает, язычество, говорит, до христианства, мол, завелось. Лес, видно, прикрыл, мы от дорог в стороне. Ну вот… Девки на суженых гадают, венки по воде пускают, у которой застрянет или к берегу прибьет, той осенью замуж идти. А еще на Купалу девки кумятся. Споют песню положенную, пройдут с ней под блюдом, вот они и кумы, до следующего праздника подруги. Год ссор не должны иметь да не обижать друг дружку, а коли вышло ненароком, прощать надобно. На Купалу еще все водой обливаются. А кто ночью в лесу цвет папоротника отыщет, тому богатство откроется. — Хозяйка накрыла на стол и собрала ужин. — Да ты сам сходи, тебе интересно будет.
— Схожу. — Вербин сел к столу и стал ужинать.
— А что, там был? — спросила баба Стеша с тревогой.
— Был, — усмехнулся Вербин. — Пьяницу мы лечили.
Она расспросила, что делала Аглая, и всплеснула руками.
— Да кто ж так лечит! Бесовское лечение! Надобно петунью истолочь да по две ложки давать утром, как проснется. Маслом жидким запивать. А слова такие: «Господине есть хмель, буйная голова, не вейся вниз головою, вейся посолонь по корню мужскому, а яз тебя не знаю, где ты живешь». — Она осеклась и спросила: — То Васька был?
— Да, его Василием звали, — ответил Вербин.
— «Аще изопьешь чашу сию, — продолжала она, — доколе мои словеса из меня изошли, из его, раба божия Василия, изойдет похмелье!»
— Баба Стеша, а что ж они к ней пошли, а не к вам? — спросил Вербин.
— Человек так устроен, — огорченно выдохнула хозяйка. — Ежели к нему с добром да по-белому, он и не верит, сомневается. А ежели к нему со злом да по-черному, он пужается и думает — поможет скорее. Мой отец смолоду болезни лечил. Он говорил, когда лечишь запой да похмелье, то сам весь ильинский месяц, июль по-нынешнему, должен во всей чистоте души и тела жить. Надобно каждый день молиться и блудного греха не иметь, а не то не поможешь.
— Какие болезни он лечил?
— Все. Я против него ветка сухая. Бывало, пойдет к хворому, возьмет с собой кремень да огниво. А в доме, куда придет, испросит вина, уксуса, редьки и воды чистой, наговорит на все это. После ударит над тем сколько надобно кремнем об огниво, искры высечет, а хворого в баню ведет, на пар, трет его там редькой, уксусом да вином, а после водой холодной. Сам весь умается.
— Аглая кому-нибудь помогала?
— Помогала, врать не буду, — кивнула хозяйка. — Кого испужает сильно. Да только кто ж страх в подсобье берет? Коли взялся помочь, любовь имей, душой расположись. А она всем власть свою показать хочет, возвыситься желает. Не любит никого, гордыня в ней непомерная. А кто ей по нраву, тому еще хуже. Себе одной присвоить охота. Кто ей люб, тому она как вериги тяжкие. Дышать не даст. Чтоб только по ее было, как она велит. Небось и тебя стережет? Куда идти да на кого глядеть…
— Баба Стеша, так ведь и вы смотрите, — засмеялся Вербин. — Туда не ходи, того не делай…
— Я тебе добра хочу, — с укором посмотрела на него хозяйка. — Мне какая в том забота? От беды уберечь хочу. А ей до человека дела нет, она о себе думает. Ты ей надобен, вот она и взялась за тебя. А другое все для нее пустое.
Вербин прошел в горницу и включил телевизор. Трансляция заканчивалась, передавали новости. Он сел и подумал, как странно соседствует все — телевизор, и старый языческий праздник, и эти старухи, и он сам, — все укладывалось и умещалось в жизни.
За окном тихо светился вечер — лишь посерел воздух, остыли краски неба, но пожаром горела заря на западе; вечер пришел в деревню и овладел землей. Баба Стеша ушла спать, а Вербин сидел и продолжал неподвижно смотреть в окно, за которым был разлит ровный немеркнущий свет.
4. Вечером следующего дня на лугу собралась вся деревня. Вербин пришел поздно, когда уже началось застолье. Было светло, люди сидели у расстеленных на земле скатертей, наполняя воздух гомоном голосов, смехом и криками. Легкий туман невесомо всходил по краям луга, окутывал лес и реку, от которых тянуло холодом. В центре луга было тесно, пестро, шумно, весело, — среди крика, хохота, звона стаканов и хмельной болтовни одни мальчишки продолжали без устали трудиться: с серьезными лицами, исполненные ответственности, они тащили и складывали дрова.
За пределами круга, в котором жил праздник, было пусто и тихо, и вся пестрота, сутолока, шум и веселье лишь подчеркивали окрестную пустынность и тишину.
В разных местах луга низко висели прибитые к земле рваные белые облачка, похожие издали на истонченные клочья ваты, и казалось, можно взять палку, пройти по лугу и нанизать их без труда.
Все были нарядно одеты, на девушках цветочные венки и пояса, а некоторые сплели себе еще ожерелья и браслеты. Вскоре застолье смешалось, заиграла гармонь, парни и девушки резво повскакали, многие принялись тут же отплясывать, но потом гармонь смолкла и все сгрудились в одно место густой нетерпеливой толпой. Гомон поутих, в толпе что-то происходило, Вербин приблизился, чтобы взглянуть.
В середине толпы на колоде сидел Федька и быстро крутил в ладонях оструганную деревянную палочку, вставленную острым концом в отверстие колоды и обложенную сеном.
— Давай, давай, быстрей! — подбадривали его в толпе, и он, стараясь, ловко крутил палочку в вытянутых ладонях, тер их одна о другую, как будто грел на морозе.
— Веселей, веселей! — кричали в толпе.
Все нетерпеливо смотрели, выкрикивали советы, а Федька старательно работал ладонями, не давая себе передышки, и лицо его кривилось от усердия.
Вербин впервые в жизни видел первобытный способ добывания огня. Вчера Федька сетовал, что мировые новости проходят мимо, а сегодня он сидел на колоде и руками, как встарь, добывал огонь.
Должно быть, он устал, лицо его взмокло, шея и спина окаменели от напряжения, только руки без устали двигались, как шатуны машины.
Трудность заключалась в том, что никто не мог его подменить, он сам не мог остановиться для передышки, следовало выдержать темп и разогреть дерево, а достаточно было хоть на миг замешкаться или перевести дух, все пошло бы насмарку.
Все притихли, следя за добытчиком огня. Лицо его искривилось еще больше, это была уже гримаса боли, но он не остановился. Спустя время запахло горелым, из отверстия в колоде показался дымок — все замерли, — потом появился крошечный огонек и сухое сено вспыхнуло с легким треском. Зрители шумно и радостно закричали, Федька в изнеможении откинулся назад и улыбнулся, бессильно уронив руки.
Стоявшие наготове мальчишки зажгли лучины, дали им разгореться, потом запалили от них факелы и побежали в разные стороны, где темнели большие кучи хвороста.
На лугу в разных местах вспыхнули костры, придав лугу праздничный и нарядный вид, заиграла гармонь, вспыхнула и разгорелась, как костер, пляска, со всех сторон понеслись песни, и сами собой повсюду возникли игры.
Вербин медленно побрел по лугу, не приближаясь близко, чтобы его не втянули в какой-нибудь круг.
пела одна партия, выходя вперед ровной шеренгой и возвращаясь назад.
шла навстречу и возвращалась на место другая партия.
спрашивали первые, идя вперед и отступая.
грозили вторые, подступая вплотную и возвращаясь.
Вербин брел стороной. Среди костров парни беззастенчиво целовали девушек, а тех, кто убегал, догоняли, повсюду был слышен визг и хохот. У одного из костров играли в ручеек, а по другую сторону под нестройную песню вели хоровод:
Внутри хоровода находилась девушка и то в одном, то в другом месте пыталась разорвать круг.
пел хоровод, не пуская девушку.
От костров несло жаром, мальчишки, которым было поручено следить за огнем, беспрестанно подтаскивали и бросали в ревущее пламя дрова.
Огонь с гулом рвался в небо, и была уже некая опасность, стихия, что-то угрожающее в его бешеной силе.
Стоило на несколько шагов отойти в сторону, как стылый холод касался кожи, спину охватывал озноб, вплотную подступали пустынность, безмолвие, ночь, и тянуло поскорее вернуться к огню и людям. Это был веселый, шумный остров среди холодного молчаливого пространства ночной земли.
Пляшущее пламя костров неровно освещало праздник. Сумеречный луг был полон огней, смеха, шума, песен, движения, неразборчивой толчеи, плясок, многолицей сутолоки, объятий, игр, погони; красные отсветы играли на лицах, пламя диким ночным пожаром блестело в глазах, между кострами летела копоть, рои искр уносились вверх — в дыму, в переменчивом свете огня мелькали быстрые тени. Вокруг то и дело возникали и пропадали смеющиеся, перепачканные сажей лица, скачущие козлами мальчишки, носящиеся с лаем собаки. Кто-то кого-то ловил, с визгом убегали девушки, на каждом шагу вспыхивал хохот, в ближних копнах повсюду поднималась бешеная возня, а некоторые пары без стеснения у всех на виду стремглав бежали к дальним копнам. Вербин на каждом шагу встречал целующихся, мелькали растрепанные, смеющиеся девушки, кто-то и его обнимал в толчее, он терпеливо сносил и брел дальше. Это был настоящий языческий праздник.