Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 64)
Она допела, перевела дыхание и продолжала:
— Отгуляют, а вечером кукушку хоронят. Место укромное найдут, ямку выкопают, лентами да тряпицами украсят, кукушку кладут, могилку под пение засыпают.
Она снова запела:
— Через десять дней снова в лес шли, кукушку воскрешали. Из земли вынут, на ветки посадят и поют:
А после гульбу устраивали, ели, пили, на этот раз уже парней да мужиков приглашали. До ночи хороводились, а потом по кореньям от той кукушки гадали: ежели корень длинный, мальчик родится, а короткий — девочка. Траву ту потом в доме держали, на счастье, она разлад от семьи отводила.
Старуха говорила медленно, слабым старческим голосом, во время пения голос ее тускло дребезжал и, стихая, растворялся в полумраке избы, освещенной молочным светом ночи и дрожащим, тусклым и слабым, как голос, пламенем лампы.
Вербин еще помнил, кто он, и помнил грохочущие в ознобе дороги, бешеный бег машин, рев и огни, но все это отдалялось, глохло, и какая-то смутная древняя сила поднималась вместе с голосом старухи из темной глубины и забирала власть над людьми, которые принадлежали другому времени и другой жизни.
— На вознесение еще колоски водили, — продолжала баба Стеша. — За околицу шли, песни пели. Придут на луг, за руки возьмутся, две цепи, как мост живой. Шумно, весело… По рукам «колосок» пускали, девочку махонькую, веночек ей на голову наденут, саму всю в ленты уберут. Так к полю озимому шли, девочку на землю ставили, она сорвет рожь зеленую, сколько рука ухватит, и давай к околице бежать да рожь разбрасывать. А взрослые следом идут, песню поют:
У деревни с «колоска» ленты обрывали, на память брали. Парни ту рожь подбирали, кому с колоском достанется, тому осенью женатому быть. После, в июне, семик справляли, в четверг на зеленой неделе, девок праздник. Ветки березовые с лентами по деревне носили. А потом в лес к березе шли, ветки ей заплетали да себе венки плели. Каждая угощение с собой несла. Как завьют березы, песни возле них поют и между пением угощаются. Наиграются, напоются, в деревню идут. Поедят — да на луг. Тут смотрины были. Девки идут, песни поют, а все кругом стоят, на них смотрят. Ну и парни тут же, женихи. Присматривают… Ежели какая приглянется, осенью сватов посылают.
А еще на семик забава в деревне была русалок гонять. Они в эту пору проказливы больно, хохочут да на ветках в лесу качаются. Кто им попадется, несдобровать — защекочут, к себе уведут. До Петрова дня проказничают. Вот парни и девки их и гоняют. Бегают друг за другом, в горелки играют, а в руках полынь или лютик — от русалок оберег.
А в последний день семика — троица. Березу кругом деревни носили, хороводы водили. Напоследок девки на реку шли, венки по воде пускали. Чей венок свободно поплывет, той вскоре замуж идти. — Баба Стеша вздохнула и едва слышно с грустью пропела:
Она устало смолкла, не допев, и неподвижно сидела, прикрыв глаза.
Было тихо, никто не двигался. Она сидела, застыв, даже дыхания ее не было заметно, как будто, пережив вновь молодость, она заплатила за это жизнью: не хватило сил, и жизнь ушла из нее.
Но она была жива. Просто она оставалась пока там, в своей молодости, в тех прекрасных летних днях, когда зеленела земля и вся жизнь была еще впереди. Она не всматривалась назад — она была сейчас там, жила в том времени: светило то солнце, росла та трава, и были живы и молоды родители и подруги, и тот, кого она любила; и она сама была молодой, легкой, веселой, часто смеялась и не считала короткие светлые ночи и длинные, просторные дни.
Вербин и Родионов не издали ни одного звука и не пошевелились. Они оба почувствовали пронзительную печаль этого мгновения, словно внезапно увидели чужую открытую рану и сами почувствовали ту же боль.
Баба Стеша открыла глаза, непонимающе посмотрела на них, в глазах ее мелькнуло удивление, потом она тут же пришла в себя и улыбнулась грустно.
— Вот, вспомнила… — пробормотала она смущенно. — Да многое, видно, забыла…
Они посидели молча. Самая короткая ночь года шла на убыль.
— А еще кто-нибудь в деревне это помнит? — спросил Вербин в тишине.
— Жива одна еще, одногодка моя, — сказала баба Стеша. — Мы с ей самые старые в деревне. Да не знаю, помнит ли.
— Не спрашивали?
Хозяйка помолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить, потом решилась:
— Мы с ей враги. Она соседка моя.
— А-а… — Вербин вспомнил странный дом за оградой. — Вот оно что.
— В девичестве подругами были.
— Поссорились?
— Нет, — баба Стеша нахмурилась и сказала с тяжестью: — Она ведьмой стала.
— Как? — удивился Вербин. — Характер испортился?
— Нет, она настоящая ведьма.
Вербин снисходительно улыбнулся и посмотрел на Родионова. Но тот не поддержал иронии.
— Что ж тут непонятного? — усмехнулся он. — Обычная советская ведьма.
— Так себе и живет? — насмешливо спросил Вербин.
— Да, вполне нормально. Ест, пьет, спит. На выборах ходит на агитпункт. Голосует.
— Откуда известно, что она ведьма?
— Известно, — сказала хозяйка. — У нас в деревне бабка жила, настоящая ведьма была. Перед смертью умение свое соседке моей передала. Ведьма, ежели дело свое не передаст, после смерти из могилы вставать будет, покоя ей не станет. Вот они, когда смерть чуют, ищут из людей кого-нибудь. А этой бы помолиться да крестом себя осенить, так нет, она перенимать стала.
— Зачем? — спросил Вербин.
— Власти над людьми захотелось. Ведьма с нечистой силой уговор кладет: при жизни черти ей служат, а после смерти она им. Ежели не передаст кому.
— Что она умеет делать?
— Все, что людям во вред. Порчу напускает, сглаз, болезни… В семью разлад наводит, чужого мужа к чужой жене уведет или нелюбимого любить заставит. Сна лишает, у коров молоко отнимает, мало ли… Гадает по-черному. Любую беду накликать может.
— Летает, — улыбнулся Вербин. — Летает, не смейся.
— Кто-нибудь видел?
— Видели… Она по ночам в горшке травы варит, зелья готовит. Как закипит, с паром и дымом в трубу улетает. К утру возвращается.
— Баба Стеша, а ведь вы тоже варите, — улыбнулся Вербин.