Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 60)

Люди на лугу были заняты работой, только один тракторист проводил его издали долгим, внимательным взглядом.

5. Деревенский магазин располагался в одноэтажном доме, который снаружи казался большим, но внутри выглядел тесным, потому что был плотно набит множеством разнообразных вещей. В общем помещении торговали продуктами и промышленными товарами; рядом с прилавком громоздились цинковые корыта, ведра, матрацы, телевизоры, посуда, игрушки, книги, огородный и садовый инвентарь, одежда, обувь, мыло, рыболовные снасти, музыкальные инструменты, пирамиды консервных банок, ящики слипшихся конфет и окаменелых вафель, бочки с пересоленной ржавой килькой, множество мешков, коробок, тюков… Посреди полок с продуктами необъяснимо и загадочно блестели аккуратные ряды новых черных глянцевых калош.

Вербин любил бывать в магазине. Он развлекался, обнаружив здесь вещи, которые были позарез необходимы здешним жителям, — атласный стеганый мужской халат с шалевым воротником или французский прозрачный дамский ночной пеньюар.

Здесь же, в магазине, принимали у населения по кооперации продукты, перья, ягоды, орехи — бойкая полная продавщица поругивала крестьян, когда они несли много и когда несли мало.

У крыльца магазина стоял с корзиной ягод старик, Вербин узнал человека, которого встретил на лесной поляне, когда впервые ехал с Родионовым в деревню.

— Продаете? — спросил Вербин.

Старик молчал и не двигался, его светлые, выцветшие глаза были безучастны, лицо оставалось непроницаемым.

Из магазина вышла с покупками деревенская старуха.

— Ты, милый, не трогай его, — сказала она. — Вишь, убогий, не понимает ничего. Да и ответить не может.

Вербин вошел в магазин и стал медленно бродить в узких проходах между товарами, рассеянно озирая эту свалку, магазин привлекал его именно тем, что напоминал богатую свалку.

Он вдруг увидел, как продавщица положила в пустую корзину несколько буханок хлеба, пачки соли и сахара, куски мыла и спичечные коробки и отнесла на крыльцо. Сквозь окно Вербин видел, как она поставила свою корзину возле старика и забрала корзину с ягодами. Никто из них не произнес ни слова, она внесла ягоды внутрь, а он взял корзину с припасами и быстро пошел прочь; он шел слишком быстро для своего возраста, спину он держал прямо, а ноги почти не сгибал — плавно и бережно проносил ступню над землей; немой свернул в проход между домами и сразу исчез.

— Он мне, почитай, треть плана дает, — сказала продавщица. — Без него я бы мыкалась, как сирота. Жаль только, не говорит. Да я и так знаю, что ему нужно, стараюсь не обижать.

6. Вербину казалось, что он живет в деревне уже очень давно. Дни были длинные, как в детстве, тянулись долго, и утром мерещилось, что до вечера целая жизнь. Мерно и медленно дни переходили один в другой, неделя растягивалась в иной городской месяц, июнь был нескончаем. Вербин не забыл суету города, озноб и лихорадку дорог, толчею полуденных перекрестков, и хотя детали и подробности держались в памяти отчетливо, та жизнь померкла и отдалилась — она была далеко, за тридевять земель, так далеко, что ее вроде и не было. Он вспоминал о ней лишь в колонне. На топях в пойме реки с утра до позднего вечера не смолкали моторы, на еланях работали болотные экскаваторы.

Вначале трассы под будущие каналы готовили легкие тракторы с навесными кусторезами, потом шли корчеватели. Массивными клыками они поддевали пни, выворачивали из почвы и сгребали в стороны. Там, где позволял грунт, вместо раздельного способа уборки Родионов применял глубокое фрезерование: специальная машина перемалывала почву вместе со всей растительностью, измельчала в крошку и распыляла вокруг ровным слоем. Медленно двигаясь на широких гусеницах, болотные экскаваторы копали магистральный канал, вокруг которого другие машины готовили место под валовые каналы, от тех в свою очередь должна была отходить сеть мелких картовых каналов.

Вербин отдавал Родионову должное: к технологии и организации работы нельзя было придраться, начальник колонны знал свое дело. Вербин в который раз удивился: глядя на Родионова, трудно было поверить, что этот невзрачный, низкорослый, лысоватый человек, который к тому же никогда не повышал голоса, может так умело организовать работу многих машин и людей. Вербин подумал, что, возьмись Родионов при таком умении за Марвинское болото, где и подходы были удобнее и имелся простор для маневра, оно было бы обречено.

Вербин понимал, какой разразится скандал, когда в тресте узнают, что колонна работает в пойме. Впрочем, официально вменить это в вину Родионову никто не мог: работали по проекту, план выполнялся, а какую часть проекта когда выполнять, начальник колонны мог решить сам. Заставить Родионова перевести колонну на верховое болото было не во власти Вербина, он мог лишь сообщить в трест. Но Вербин молчал. Он понимал, что Родионов прав, рано или поздно это станет очевидным, и начни колонна на Марвинском болоте, впоследствии станут искать виноватых. В тресте непременно скажут, что они послали человека разобраться на месте. Этим человеком был он, Вербин.

В нынешнем его существовании имелась некая странность: когда в пойме он наблюдал за работой машин, когда в ремонтных мастерских разбирал мотор или схему прибора, занятие как бы связывало его с привычной жизнью и, главное, со временем, в котором он находился до приезда сюда; возвращаясь же в старый, скрипучий, с темными закутками дом, он снова отстранялся от всего, что знал и что существовало вдали отсюда. В этом причудливом сочетании и состояла странная особенность его нынешней жизни.

Почти каждый день, когда наступали сумерки и по углам между бревнами располагалась чернота, огарок свечи слабо освещал в бане дощатый стол: старуха принимала кого-то из односельчан. Сквозь щель было видно, как баба Стеша истово шептала и бормотала над посудой с травяным настоем или отваром. Чаше всего к ней приходили с зубной болью. «Четыре сестрицы, Захарий да Макарий, Дарья да Марья, да сестра Ульяна сами говорили, чтобы у раба божия (она называла имя больного) щеки не пухли, зубы не болели век по веку, отныне и до веку, — глухо и настойчиво обращалась она к кому-то. — Тем моим словам ключ и замок; ключ в воду, а замок в гору». Она поила больного жидкостью и давала ее с собой.

Иногда она по три раза повторяла заговор на осиновый сучок, иногда на кусок воска, трижды макая его в солонину, иногда же ограничивалась плевком через левое плечо. Подростка, у которого тело было покрыто нарывами, баба Стеша неделю поила густым отваром, приговаривая: «Не от угля, не от каменя не отрастает отростель и не расцветает цвет; так же бы и у меня, раба божия Павлуши, не отрастали бы на сем теле ни чирьи, ни вереды, ни лишаи и ни какие пупыши».

Конечно, Вербин не изменил своего отношения, не мог же он принимать это всерьез, но его разбирало любопытство, и он продолжал скрытно наблюдать. Когда приходили с ячменем, баба Стеша, лизнув указательный палец, смазывала слюной больной глаз и повторяла трижды: «Господи благослови! Солнце на запад, день на исход, сучок на глазу на извод: сам пропадет, как чело почернеет. Ключ и замок словам моим». После этого она мазала веко мазью. Вербин удивился слову «чело», но оказалось, в деревне так называли устье печи, откуда пламя и дым шли в трубу.

В маленькой подслеповатой баньке в сумерках, при свете свечи, лечили от икоты, от порчи, от укоров, от осуда, от пьянства, от сглазу, от оговоров, от течения крови, от многих болезней — подлинных и мнимых. Баба Стеша знала, как помочь женщине легко родить, умела приручить собаку и петуха, знала, как сделать так, чтобы человек не заблудился в лесу. Эта маленькая, сухая, морщинистая старуха была переполнена желанием всем помочь, всякий больной или скорбящий, всякий бедолага и горемыка — любой, кому было плохо, — вызывал у нее сострадание; она была искренне убеждена, что без нее не обойдутся, и всегда спешила на помощь. Всякий человек, даже пьяница, никчемный драчун и куражливый сквернослов Прохор, мог рассчитывать на ее участие.

Вербин впервые встречал такую всеобъемлющую и безоговорочную доброту. Он недоверчиво присматривался, уверенный, что вот-вот проглянет притворство или какая-то корысть, но чем больше он всматривался, тем больше убеждался: эту старуху вела любовь.

Баба Стеша любила всех. Она любила всех, на всех распространялась ее жалость, ко всем относилась ее доброта, и всем она хотела помочь. Этого Вербин понять не мог. Он не понимал, как можно всерьез верить в то, что любой человек — любой! — сам по себе хорош, а если он плох, то ему надо помочь.

Постепенно Вербин с удивлением и даже с недоумением обнаружил, что они оба, старый, скрипучий дом и его хозяйка, живут какой-то своей причудливой, но осмысленной жизнью, о которой он прежде и не подозревал. Бесконечно далек был он от них, чужие, иностранные города были ему ближе, чем эта деревня, и люди, населявшие их и говорившие на других языках, были ему понятнее, чем эта старуха, с которой он говорил на одном языке.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. Итак, июнь тянулся медленно и как будто дремотно, теплые, ясные дни мало отличались один от другого. По утрам туман каплями оседал на траву и становился росой, обещавшей, как говорила баба Стеша, вёдро. Однажды встававшая раньше всех хозяйка объявила, что видела во время восхода солнца радугу на западе, это, по ее словам, сулило тепло и ясность. О том же говорили звезды, ночью вокруг них были заметны красные и белые круги, а Млечный Путь, хотя в белую ночь не был отчетливо виден, был полон блеска.