Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 51)

Еще минуту назад люди мирно и благодушно переговаривались, зевали, посмеивались, лениво и сонно потягивались и вдруг в мгновение переменились, пришли в движение и разделились на враждующие партии.

Итак, ранним погожим утром, когда покрытые росой предметы ярко светились на солнце, поодаль над лугом плоско и тяжисто стлался туман, а свежий воздух был тих и неподвижен, на ровной площадке, окруженной огромными тяжелыми машинами, вспыхнули и разгорелись страсти: толпа, как в любой народной драме, была готова к речам и кровопролитию.

Самые решительные уже заводили моторы, один за другим они с ревом набирали обороты, сотрясая землю и заволакивая плац темным удушливым дымом. Родионов стоял по-прежнему неподвижно, его простоватое лицо было хмуро озабочено, все, кто остался на месте, смотрели на него и ждали.

— Николай Петрович… — тихо позвал его белобрысый худой парнишка, призывая к действию, в голосе его слышалась тревога.

Родионов не шевельнулся и стоял, словно все, что происходило вокруг, его не касалось. Некоторые машины уже тронулись с места и медленно ползли через плац к дороге.

— Николай Петрович… — с беспокойством сказал еще кто-то, но Родионов не двинулся и не ответил, и все стоящие вокруг стали с недоумением и тревогой переглядываться, как свита генерала, который не внимает тревожным донесениям с поля боя.

— Николай Петрович, распорядитесь, пожалуйста, — попросил его Вербин с легкой досадой. — Дайте бригадам задания.

— Я думал, вы хоть местность осмотрите, — сказал Родионов с мрачным, насмешливым укором.

Вербин понял, что допустил оплошность. Этот низкорослый, невзрачный и на вид простоватый человек терпеливо выждал и поймал его на первом же шаге: болото следовало хотя бы осмотреть до начала работы. Надо было все взвесить и рассчитать, чтобы начать без осечки, начало должно быть безупречным. А теперь все вынуждены остановиться, самые рьяные почувствуют узду и будут ждать, но самое главное — был потерян темп. Вербин сразу оценил, как расчетливо его провели: дали начать, а потом незаметно и вроде бы невзначай осекли и стреножили.

Теперь надо было отступить, выждать и осмотрительно начать снова. Он поймал на себе любопытные взгляды — все смотрели с интересом, ожидая ответа, — и согласился, словно ничего не произошло.

Родионов без промедления направился к лесу. Вербину ничего не оставалось, как пойти за ним. Начальник колонны на ходу обернулся и мотнул головой белобрысому пареньку в сторону ревущих машин.

Вдвоем они шли по лугу, за спиной один за другим стихали моторы, наконец умолк последний, — мгновение шум еще держался в ушах, а потом угас, растаял, и просторная, необъятная тишина установилась в мире.

4. По лесу шли двое. Прекрасен был лес, пронизанный солнцем, наполненный переменчивой игрой света и тени. Первым шел Родионов — не глядя по сторонам, озабоченный и хмурый, за ним в нескольких шагах шел Вербин. Тропинка петляла, спускалась и поднималась, — если бы кто-то смотрел издали, могло бы показаться, что люди исчезают и появляются.

Они шли друг за другом по лесной тропинке, Родионов — впереди, Вербин — сзади, связанные невидимо, но и разделенные в то же время, и оба знали, что каждый из них думает о другом.

Всю жизнь Родионов боялся больших городов. Всякий раз, когда он оказывался в городе, его охватывало смятение. Он ощущал внутреннее неустройство, напряженную тревогу, робость, и даже тогда, когда поездка была необходима, он всячески медлил и откладывал в надежде, что тем временем что-то переменится и надобность отпадет. В городе он казался себе косноязычным и неловким, он был убежден, что выглядит жалким и неуклюжим провинциалом, спешил и рвался назад, но, уже сев в обратный поезд, испытывал облегчение; по мере того, как поезд удалялся от города, к Родионову возвращалось привычное состояние размеренности и покоя. Это состояние никогда, даже в острые и напряженные минуты, не оставляло его в колонне, он чувствовал себя здесь всегда просто и спокойно — ощущение укромного убежища и защищенности никогда не покидало его в лесу или на болоте.

На работе Родионову всегда хватало времени, он не спешил, никого не подстегивал, и все, что нужно, делалось как бы само собой, естественным ходом событий. Родионов считал, что достаточно всем лишь делать свое дело, его работа сводилась к тому, чтобы люди без лишних слов выполняли свои обязанности, он не видел в этом никакой своей заслуги и не понимал, за что его хвалят и отмечают. Но те семь лет, в течение которых он был начальником колонны, она считалась лучшей в тресте. Родионов не прилагал для этого больших усилий и испытывал неловкость, когда его отмечали перед другими, которые, судя по всему, на работе горели и рвались на куски.

Он застенчиво помалкивал, когда кто-то пылко произносил речи или брал обязательства и проявлял энтузиазм; если ему приходилось говорить, его тихий, сбивчивый голос и смущенный вид как бы нарушали общепринятый ритуал. Он вообще терялся в официальной обстановке, и хотя ему все же приходилось присутствовать на многолюдных собраниях, он так и не привык к обилию слов и торжественному стилю и старался забиться в укромный угол.

Зато вечер напролет он мог слушать постороннего человека. Чужая жизнь вызывала у него неподдельный интерес, и он мог часами слушать незнакомца — на вокзале, в поезде, в гостинице, в доме или на сеновале, — лицо его светилось любопытством, как будто рассказы эти представляли для него ценность. У начальников других колонн его стойкое нежелание оказаться на виду, выдвинуться, сделать карьеру вызывало недоумение, про себя некоторые называли его «тюфяк», «пентюх», «лопух», а когда слышали о работе его колонны, они только разводили руками: «Непостижимо!»

Как разительно отличалась его жизнь от жизни Вербина; этот высокий молчаливый горожанин был непонятен ему, как пришелец из другого мира. Родионов чувствовал, что Вербину безразличны и неинтересны обычные разговоры о погоде, о скотине, о покосах, о свадьбах, о свиданиях, о размолвках и разлуках, о чьих-то горестях, о делах в колонне, о трудностях со снабжением — весь круг обыденной, повседневной жизни, а как говорить с ним и о чем — Родионов не знал.

Был в этом человеке какой-то холод, заведомое отрицание внутренней связи между людьми, хотя Родионов сразу оценил его как инженера и отдал должное умению его рук и тому, как он сразу определял суть машины или технической идеи, но ведь техническая идея не суть людей, а что-то живое, человеческое, кроющееся в технике Вербин отвергал, вернее, это его как бы не касалось. Было видно, он никого не подпускает к себе близко, всех держит на расстоянии, а с какой стороны и каким способом подступиться к нему, Родионов не знал.

Они подошли к ручью, Вербин наклонился к воде, напился и смочил лицо; тишину нарушали лишь голоса птиц и слабый плеск воды, в листьях вспыхивало и гасло солнце. И снова ему показалось, что все это было когда-то, — не понять только, где и когда.

Толстые пласты времени уходили назад, где-то в их глубине мерцали в траве такие же блики, переменчиво играло в листьях солнце, и так же слышны были в той давней тишине птицы. Он не знал, было ли это когда-то на самом деле, но ощущение, что было, держалось стойко.

Они продолжали идти, под ногами стало топко, они вышли к болоту. Повсюду лежали коряги, вокруг рос сучковатый кустарник. Неожиданно Вербин остановился и внимательно посмотрел по сторонам: лес непроницаемо темнел по краю болота, как будто застыл в чутком, настороженном ожидании.

— Знаете, у меня такое чувство, точно за нами кто-то следит, — сказал Вербин.

— Болото, — улыбнулся Родионов. Он огляделся, скользнул взглядом по густым зарослям тальника. — Здесь всегда кажется, что кто-то на тебя смотрит. Старик в поезде был прав, болото — мрачное место. Говорят, здесь оборотни водятся. Появляются после захода солнца.

— Еще рано, — Вербин с улыбкой посмотрел на часы.

— Вам-то что… Вы инженер, современный человек. А это так… выдумки темных людей. — Родионов прошел несколько шагов и обернулся: — Вы бы пошли сюда ночью?

— Зачем?

— Ну, скажем, надо…

— Отчего ж, если надо… — в голосе Вербина по-прежнему сохранялась ирония.

Родионов понимающе покивал, еще раз скользнул взглядом по зарослям и неожиданно сказал: «А вообще, может, кто и следит», и спокойно двинулся дальше.

Вербин с удивлением посмотрел ему вслед.

5. Спустя время они все еще шли по толстому упругому мшистому покрову, на котором росли редкие, низкие, корявые сосны. Насколько хватало глаз мох был густо покрыт мелким ветвистым кустарничком со стелющимися стеблями и приподнятыми веточками, на которых росли темно-зеленые листья и маленькие бело-розовые цветы.

— Клюква цветет, — сказал Родионов. — В этом году урожай, тоннами можно будет брать. Тут и морошка, и черника… Видите, болото верховое, сфагновое. По инструкции министерства такие болота трогать нельзя.

— Наверное, проектировщики знают инструкцию, — насмешливо ответил Вербин. — И в тресте знают.

— При желании можно любую инструкцию обойти, — хмуро сказал Родионов.

— Вы что же полагаете, люди сидят на работе и только и думают, как бы обойти инструкцию?

— Нет. Пока интереса не видят. А когда увидят…