Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 53)

Вербин посмотрел на окна дома: створка одного из них была приоткрыта, он увидел в темной глубине комнаты Дашу, она неподвижно смотрела из полумрака во двор, — на мгновение они встретились взглядами, ее светлые глаза смотрели спокойно и серьезно. Вербин почувствовал смутное, глухое беспокойство, она не отвела глаз, он неловко отвернулся, пробормотал хозяину: «До свидания» — и, чувствуя на себе ее неотрывный, внимательный взгляд, пошел прочь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. На другой день Вербин проснулся от петушиного крика. Крик катился по деревне, приближался, пока не раздался совсем рядом, почти над ухом. За окном брезжил бледный, размытый свет. В третий раз за три дня Вербин вспомнил, где он; по ночам он продолжал существовать в привычной городской жизни, звонкий голос хозяйского петуха вернул его в деревенский дом.

Стараясь не шуметь, Вербин встал, но, оказалось, старался он напрасно, хозяйка и Родионов уже встали. Вербин умывался под рукомойником, когда с потрепанным детским портфелем из дома вышел Родионов.

— Николай Петрович, — Вербин стряхнул с рук капли и снял висевшее на гвозде полотенце, — надо начинать.

— Я приказ не отдам, — ответил Родионов спокойно, как будто всю ночь обдумывал эти слова.

— Почему? — спросил Вербин.

— Не хочу делать то, с чем я не согласен.

— Но ведь все уже решено.

— Без меня. А я не согласен.

— Вы понимаете, что это наивно? — Вербин вытер лицо и повесил полотенце на шею.

— Понимаю. Значит, я наивный человек.

— При чем здесь то, какой вы человек? У нас работа стоит!

Родионов опустил лицо и помолчал, обдумывая ответ. Потом посмотрел на Вербина.

— Знаете, Алексей Михайлович, — сказал он с какой-то горечью, — мы все люди. Можем ошибаться, можем совершать глупости, слабость проявить, всяко бывает… Но рано или поздно случается, что надо сказать «да» или «нет». Понимаете? Только «да» или «нет».

— Опять разговор на отвлеченные темы. Вы отказываетесь?

— Отказываюсь.

— Вы считаете, это что-то изменит? — с иронией спросил Вербин, заправляя рубаху в брюки.

— Не знаю. Но я не хочу быть соучастником.

— Ну что ж, мне придется, — сказал Вербин.

— А это уже ваше дело, — ответил Родионов и прошел мимо с потрепанным детским портфелем.

2. Спустя час Вербин стоял посреди плаца и по карте объяснял бригадам задания. Он видел в некоторых лицах хмурость и неодобрение, но не обращал внимания, это его не касалось. Правда, другие были довольны, но он не обращал внимания и на них: все, что от него требовалось, — это начать работу, за этим он и приехал. Если бы он приехал останавливать колонну, он вел бы себя точно так же, пусть даже вся колонна и сам Родионов хотели бы работать.

«Сегодня начинаем, завтра день для разгона, послезавтра я поеду», — думал он, раздавая задания. Окружавшая его толпа стала редеть, все направились к машинам, и вскоре один за другим взревели моторы, заволакивая дымом плац, на котором во всех направлениях происходило суетное движение: бегали с рейками нивелировщики, подсобные рабочие готовили дрены, носились с беспокойным лаем собаки и медленно, с лязгом и грохотом ползли, сотрясая землю, машины.

В стороне, у крайнего вагончика, держа потрепанный детский портфель, стоял Родионов. Рядом никого не было, он одиноко стоял на месте, и вид у него был горестный. Машины, переваливаясь, с ревом выбирались на проселочную дорогу, вытягивались в колонну и медленно тащились в сторону леса. Родионов обреченно смотрел на это неумолимое движение: колонна, грохоча, постепенно набирала скорость, как будто готовилась к атаке; в лице и фигуре Родионова читалась безысходность, несколько человек из числа его сторонников стояли поодаль и украдкой поглядывали на него, белобрысый парнишка сидел на крыше вагончика, свесив ноги, и смотрел вниз.

Родионов сник окончательно, опустил голову, как-то по-старчески потоптался на месте и направился в вагончик. Он открыл дверь, когда его остановил крик: сидевший на крыше белобрысый парень показывал в сторону деревни. Родионов посмотрел туда и застыл: от деревни к дороге наперерез машинам бежала толпа. Первыми неслись мальчишки, за ними густо валила плотная масса людей.

Вербин стоял спиной к дороге, в грохоте моторов он не слышал крика, кто-то тронул его за рукав, он поднял голову и непонимающе уставился на дорогу — людской вал уже накатывался на колонну. Вербин смотрел с недоумением и не понимал, что происходит. Мальчишки вылетели на дорогу и безрассудно запрыгали, заплясали, завертелись среди машин — головные машины вынуждены были сбавить ход и остановиться. За мальчишками на насыпь выхлестнула толпа, залила все пространство, обволакивая машины. Через минуту стояла уже вся колонна, крик людей слился с гулом моторов.

На плацу прекратилось всякое движение, все неподвижно смотрели в сторону дороги, где вокруг машин кипело человеческое половодье, — толпа вдруг схлынула с дороги и понеслась дальше.

Вербин все еще не понимал, что происходит; он заметил, как люди вокруг него стали напряженно озираться по сторонам, а некоторые попятились и начали торопливо расходиться.

— Алексей Михайлович, уходите, — услышал он обращенные к нему голоса, — уходите скорей!

Он продолжал стоять и вдруг заметил вокруг себя открытое пространство, которое быстро расширялось: плац на глазах пустел. Вербин увидел, как окружавшие его только что люди поспешно забираются в вагончики, теснятся на ступеньках, смотрят испуганно с высоких порогов, готовые в любое мгновение захлопнуть дверь.

Он стоял один посреди плаца. Он стоял на плацу, как на сцене, — один, брошенный на произвол судьбы перед лицом стихии. Все смотрели и ждали. Затаив дыхание смотрели и ждали зрители и персонажи: люди, луга, пологие холмы, река и отдаленный молчаливый лес. Все пребывали в тревоге, смешанной с любопытством и пристальным, болезненным интересом.

Страха он не испытывал, но не по причине смелости, а просто потому, что не представлял, что его ждет: никогда прежде он не участвовал в народных драмах.

Белобрысый парнишка, сидевший на крыше вагончика, расширенными от ужаса глазами смотрел сверху, как сокращается расстояние между толпой и одинокой фигурой, стоящей посреди плаца.

Толпа нахлынула, затопила плац, окружив Вербина. Здесь было почти все население деревни, больше женщины, все были до предела распалены и кричали неистово, потрясая руками, лица их были искажены яростью, волосы растрепаны, а рты разверзнуты в крике.

Вокруг клокотала толчея, он был замурован в кипящий бетон. Задние теснили передних, толпа сжималась, сдавливала сама себя — всем телом Вербин почувствовал страшную тяжесть, — толпа давила сразу со всех сторон, сплющивала его и выжимала последние силы, он уже не мог дышать.

Стоявший за пределами толпы Родионов бросил портфель на землю и врезался в толпу. Он рвался вперед, расталкивал всех, работая кулаками, локтями, плечами, — словно проходческая машина, он пробивался сквозь толпу, которая на мгновение раздвигалась под его неистовым напором и тут же смыкалась у него за спиной.

Он прорвался к Вербину, стал перед ним, как бы прикрыв собой, и крикнул что есть силы, тряся поднятыми кулаками:

— Сто-о-й!!!

Передние умолкли и застыли. Родионов перевел дух и сердито одернул на себе одежду.

— Спятили?! — спросил он в тишине гневно.

Толпа выпустила пар и обмякла. Люди постепенно приходили в себя.

— Ополоумели… — ворчливо сказал Родионов, понизив голос. — Вот что… Разговаривать будем только с председателем. — Он осмотрелся, проверяя, дошли ли его слова до всех, и снова строго повысил голос: — А ну, пропусти!

Толпа безмолвно расступилась, образовав живой коридор. Вербин вступил в него и в полной тишине прошел к вагончику.

— Воин! — Родионов в сердцах натянул на глаза кепку стоявшему рядом деревенскому подростку, потом быстро прошел вслед за Вербиным, поднял по дороге свой портфель и ушел в вагончик.

3. Они находились в маленькой, похожей на купе комнате. Вербин на столе пытался соединить обрывки карты, Родионов смущенно смотрел на него, как ребенок, заслуживший наказание; он открыл портфель и виновато положил на стол свою карту.

— Помяли вас немного? — улыбнулся он смущенно, словно был к этому причастен. Вербин не ответил, Родионов обескураженно помялся и сказал добродушно: — Алексей Михайлович, вы рубаху снимите, женщины зашьют.

Вербин глянул, обнаружил, что рукав едва держится, но снова промолчал.

— Да, народ здесь… — покачал головой Родионов. Он сконфуженно посмотрел на Вербина и засмеялся. — Как они бежали…

Вербин посмотрел на него зло, но сдержался и снова уткнулся в карту: всем раздражал его этот низкорослый лысоватый человек — видом, разговором, несуразностью, даже своим нелепым детским портфелем.

— Под машины… прямо, как на войне, — улыбаясь, продолжал Родионов.

Вербин не выдержал:

— Вам-то что улыбаться?! Вы начальник колонны, а вы… — Он осекся, помолчал и добавил: — Я вам не нянька.

Родионов подождал, опустив лицо, потом сказал тихо:

— Алексей Михайлович, я семь лет начальник этой колонны. И ничего, никто не жаловался. И няньки не нужны были…

Вербин не ответил. Снаружи доносились голоса, сквозь окно окрестная земля напоминала лужайку в час народного гуляния: на всем пространстве кучками сидели и стояли люди. Все было тихо, мирно, безмятежно… Журчали неторопливые беседы, кое-кто дремал, и казалось, жители деревни просто вышли за околицу, чтобы передохнуть на приволье и спокойно потолковать друг с другом.