Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 55)

— Ну что вы! — искренне засмеялся Родионов. — До этого пока не дошло. Хотя кто знает… Прижмут нас, может, и придется взять вас заложником — болото или жизнь. Знаете, как за границей, я в газетах читал. А пока… отдыхайте, гуляйте… Можете порыбачить, я вам снасть дам.

— Не увлекаюсь, — сказал Вербин.

— Просто переведите дух после города. Не знаю, как вы там живете. Потерпите пару-тройку дней, работу наладим, поедете. Об одном прошу вас: не ходите один в лес.

— Тут уж я без вас разберусь, — ответил Вербин. — Ладно, день я подожду. Завтра отправлюсь назад.

Дверь за ним хлопнула, Родионов остался один. С рассеянным и задумчивым видом он снова уставился в окно, за которым были видны плац, просторный луг, река и отдаленный лес.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Стоял погожий день, ясное тепло, причудливая, но благодушная игра света и тени. По лесу скользил живой, легкий, переливающийся солнечный блеск — солнце изменчиво вспыхивало и пропадало в листьях, при взгляде вверх рябило в глазах. Вербин шел, глядя по сторонам: вокруг был веселый, просторный, наполненный светом лес, и как-то само собой досада оказалась неуместной, на душе установился покой. Конечно, захоти он непременно уехать, никакой Родионов не удержал бы его, но один день ничего не решал, можно было подождать. Тем более теперь он был предоставлен самому себе.

Вербин остановился и прислушался: сквозь голоса птиц прорезался непонятный посторонний звук, то ли шорох, то ли чье-то дыхание. Он осмотрелся, но ничего не заметил и пошел дальше. Все было в лесу по-прежнему, и в то же время что-то переменилось: Вербин почувствовал чужое присутствие. Был ли это человек, таящийся в зарослях, или зверь, или сам лес насторожился и напрягся в непонятной тревоге, сказать было нельзя. Все оставалось вокруг неизменным, и все же он внятно ощутил чье-то пристальное внимание. Он снова замедлил шаги и осмотрелся, потом снова двинулся дальше. И вдруг резко остановился и, круто повернувшись, направился к густому орешнику. Не сводя глаз с кустов, он медленно приблизился к зарослям, готовый к любой неожиданности, в орешнике было пусто. И только одна ветка, усыпанная мелкими зелеными орехами, покачивалась слегка, то ли тронутая чем-то, то ли сама по себе.

Он продолжал идти. Повсюду на земле, на кустах и деревьях переливались зыбкие блики, в кронах часто вспыхивало слепяще и гасло солнце, пестрая непрочная тень невесомо держалась между стволами, продырявленная во многих местах светом.

Вербин перешел мостик над оврагом, три бревна без перил, внизу с плеском бежал ручей. Мостик был узким, и появись кто-нибудь навстречу, разминуться удалось бы с трудом. Вербин пересек его и поднялся по склону.

За деревьями показалась усадьба, дом и постройки. Вербин приблизился и остановился: во дворе дочь лесника перебирала ягоды. Он вдруг поймал себя на том, что не решается выйти.

С ним никогда не было ничего подобного. Поступки обычно определялись твердым смыслом и целесообразностью, он всегда делал то, что считал нужным; конечно, было бы естественным поздороваться с этой девушкой, но он по непонятной причине не решился. Он всегда знал, как вести себя с разными людьми, о чем говорить — что спрашивать и что отвечать, но сейчас он был в полном неведенье, и заговори она с ним, для него это было бы как в первый раз — не с ней, а вообще как впервые в жизни. Так далека была от него эта девушка, так незнакомы были ему ее жизнь и существование, что понять им друг друга, он чувствовал, возможности не было.

Она сидела к нему боком, напевала тихо, он видел ее профиль, легкие светлые волосы, открытую шею; ее голос не нарушал тишины, отчетливо он звучал лишь здесь, на поляне, где стоял дом, а дальше голос сливался с щебетом птиц, с шелестом листьев, с шорохами — терялся среди деревьев.

Вербин мог поручиться, что никогда прежде не слышал ее голоса, и в то же время ему казалось, что он знает его. Неопределенное чувство повторения того, что уже было когда-то, скреблось внутри. Он смотрел и слушал. Даша высыпала на расстеленное полотно остатки ягод, подхватила корзины и скрылась в сарае. И тут к Вербину снова вернулось ощущение, что он не один. Он резко обернулся, как бы стараясь поймать кого-то взглядом, но никого не увидел. Было пусто, а если кто-то и присутствовал, то обладал таким даром скрываться и красться, что не городскому жителю это было заметить; а может, этот соглядатай умел становиться невидимым или превращаться в деревья, кусты или траву.

Вербин обвел взглядом густые заросли покрытой желто-белыми метелками бузины, цветущей белыми зонтиками калины и колючего боярышника, повернулся и пошел прочь.

2. Полдня он бродил по лесу. Заблудиться он не боялся, у него была карта. Послеполуденный зной стал спадать, когда Вербин спустился с холма и вышел на болото. Впереди лежала покрытая толстым слоем моха равнина с редкими приземистыми соснами и низким сучковатым кустарником. Он услышал голоса и увидел деревенских женщин, которые, переговариваясь, собирали в корзины ягоды. Рассказывала одна из женщин:

— А я ему говорю: «Да что ж ты за мужик такой, вроде дурачка. Мне нужен человек самостоятельный, а ты скачешь туда-сюда и руками машешь…» — Краем глаза женщина заметила высокую неподвижную фигуру, стоящую перед зарослями, и испуганно дернулась: — Ах!..

Все остальные тут же выпрямились и застыли в страхе.

— Фу-ты, черт, напугал! — Рассказчица перевела дух. — Рази ж можно так? Застыл, как пень, и молчит.

Она была лет тридцати, с высокой грудью и крепкими ногами и сразу бросалась в глаза своей статью и осанкой, было заметно, какое у нее сильное тело, и даже издали в ней ощущались живая плоть и неукротимая веселость характера.

— Что молчал-то? — спросила она.

— А надо было кричать? — улыбнулся Вербин.

— Не кричать, голос подать. Мог бы и поздороваться, аль не обучен? — спросила она насмешливо. — А, городской?

— Так ведь незнакомы, — ответил Вербин.

— А у нас все здороваются. Привыкай, раз уж приехал. Ты, говорят, начальник?

— Нет, — сказал Вербин.

— А что это ты по болоту шалаешься? — спросила старуха.

— Что значит шалаться? — переспросил он.

— Экий ты… — засмеялась первая. — Шалаться — значит без дела бродить.

— А вы здесь по делу? — усмехнулся он.

— А как же! — вмешалась третья. — Чего б ради мы сюда пошли? Вот, — она показала на большие корзины с красновато-желтыми ягодами.

— Что за ягода? — спросил Вербин.

— Э, да ты совсем неграмотный, — засмеялась первая. — Это ж морошка. — Она протянула горсть. — Попробуй…

Вербин попробовал одну ягоду и скривился, женщины засмеялись.

— Неспелая она, — объявила четвертая. — Поспеет, желтая станет и прозрачная. Тогда в ней и сладость появится.

— А зачем же рвете?

— Мы не себе, сдавать будем. Спелую ее везти нельзя, расквасится, а так ничего, в дороге дойдет.

— Да что ты ему толкуешь, ему это и ни к чему вовсе, — насмешливо заметила первая, самая молодая.

— Почему? Интересно, — возразил Вербин.

— А интересно, так и ходи с нами. Мы тебя живо наведем, что к чему.

Вербин улыбнулся и не ответил.

— Ну и мужики пошли, — засмеялась четвертая женщина. — Мышей не ловят. Никакого от них навара. Он тут один ходит, а мы для охраны таких берем, — она показала на босоногого мальчика лет десяти, который продолжал собирать морошку.

— Чем же не охранник? — улыбнулся Вербин.

— И то правда, в поле и жук мясо.

— Такой молодец попусту пропадает, — старуха рукой показала рост Вербина. — Верста. А у нас, почитай, вся женская населения неухожена. Совсем мужики свою обязанность позабыли.

— Ну, так как, пойдешь с нами? — со значением прищурилась первая.

— Дела… — Вербин развел руками.

— Какие дела? — спросила она насмешливо. — Рази ж это дела? Вот пойдем в стожок на лужок, будет дело.

— В другой раз, — ответил Вербин.

— Ну, смотри, обещал…

— Когда ветра не будет, — заметила четвертая женщина, и все дружно засмеялись.

— До свидания. — Вербин прошел мимо них, держа в руке карту.

— Ты смотри, бедовая голова, солнце-то книзу идет, — сказала старуха.

Вербин посмотрел на нее непонимающе.

— Нечистый тут водится, — таинственно сообщила ему вторая женщина.

Вербин снисходительно покивал и пошел дальше. Самая молодая глянула на него быстро и с интересом, остальные с острасткой покачали головами и принялись собирать ягоды. Первая все еще смотрела ему вслед, потом окликнула негромко:

— Эй, городской… — и когда он остановился и обернулся, добавила с усмешкой: — Меня Варварой зовут.

Мгновение он не двигался, потом кивнул и пошел дальше.

3. Солнце уже опустилось, когда Вербин вышел на опушку. До него донеслись отдаленные голоса, мычание коров, собачий лай, тянуло запахом дыма. Тихо и неторопливо жила перед ним деревня, коротала время в неспешных заботах, — в послезакатный час была особенно явной ее уединенность и затерянность; она была затеряна и забыта в бескрайних лесах, и отчетливо веяло от нее сладкой горечью заброшенности и глуши. Дым летних печей курился над дворами, поднимался и таял в неподвижном воздухе, приближая наступление сумерек.

Вербин не хотел показываться никому на глаза, он направился к дому задворками. На покатом склоне, изрезанном мелкими лощинами, тянулись огороды, стояли ветхие, просвечивающие насквозь амбары, маленькие, пахнущие свежим сеном копны, низкие подслеповатые бани. Двор хозяйки был уже совсем близко, оставалось пройти по травянистой меже, разделяющей огороды, и перелезть полуразрушенную ограду из сгнивших, покосившихся столбиков и сломанных, висящих на последних гвоздях жердей. Вербин вдруг снова почувствовал, что он не один. Кто-то еще ощущался здесь внятно — то ли взглядом, то ли скрытым присутствием. Перелезая через ограду, Вербин осмотрелся: вокруг никого не было. Окна соседнего дома были глухо затянуты белыми занавесками. Правда, он не мог сказать, не имелось ли в них щели, к которой изнутри можно было бы приникнуть глазом. Во всяком случае, он ничего не заметил.