Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 44)
— Вовсе нет.
— Почему же вы мне не сказали?
— Вы не спрашивали, я не говорил. Не стану же я объявлять каждому: «Это моя жена». Если бы вы спросили, я бы сказал.
— Я не знал… — растерянно пробормотал Х. — Честное слово, я не знал. Поверьте, если бы я…
— Не расстраивайтесь, — сказал ему Вербин.
— Нет, я честно не знал. О черт!.. Я же… я вел себя как идиот!
— Ничего страшного, — успокоил его Вербин. — Все в порядке.
— Представляю, что вы обо мне подумали!..
— Ну что вы, — возразил Вербин.
Они вышли на вечернюю улицу, по которой проезжали редкие машины, в темноте красиво выглядели цветные огни светофоров и красные стоп-сигналы. Х. оглушенно застыл, не зная, что делать. На него жалко было смотреть. Несколько раз он открывал рот и хотел что-то сказать, но так ни слова и не произнес; им все еще владела оторопь, и он никак не мог до конца поверить в то, что произошло. С растерянным видом он медленно открыл машину.
— Значит, я был подсадной уткой? — спросил он, как будто обдумывал что-то. — Из меня целый день делали дурака?
— Вы просто были увлечены, — улыбнулся Бочаров. — Марьяна кому угодно вскружит голову.
Свет проходящих машин скользил вдоль домов, фары безжалостно высвечивали на бегу все закоулки, которые сразу, едва машина проходила, пропадали в черноте.
Х. не ответил, он был погружен в свои мысли, — какая-то напряженная работа шла в нем, какое-то решение зрело в его голове, было видно, он что-то задумал. Он постоял, потом сел в машину и завел мотор. Вербин и Бочаров стояли на тротуаре, Х. с отсутствующим видом сидел в машине, его сгорбленная фигура неясно виднелась сквозь стекло в полумраке.
В это время из дверей появились Марьяна и Лиза, и вдруг Х. выехал им навстречу и быстро распахнул дверцу.
— Марьяна, прошу вас, — сказал он решительно и в то же время с волнением и застыл, держа дверцу рукой.
Итак, он решил ее умыкнуть. Увезти, похитить, украсть — перекинуть через седло и ускакать в горы. И сейчас все должно было решиться.
Они стояли под фонарем на освещенном пятачке, словно на подмостках, чуткий зал, весь город, замер в ожидании — все дома и улицы. Ждали непроницаемо зрители — окна, подворотни, чердаки.
Марьяна оцепенело и как-то рассеянно посмотрела на Х., потом перевела взгляд на Вербина. Никто не двигался и не говорил, неизвестно было, чем кончится эта немая, неподвижная сцена. Все ждали. Даже расходившиеся из ресторана люди почувствовали что-то, остановились и молча наблюдали издали.
Марьяна скованно побрела в сторону, обогнула стоявшую перед ней машину Х. и так же скованно и неловко, словно окоченев, села в машину Бочарова. Захлопали дверцы, все тотчас сели следом за ней. Бочаров круто вывернул руль и рванул с места.
Он проехал улицу, свернул в темный узкий переулок и неожиданно остановился. Потом откинулся на спинку и, покачав головой, сказал:
— Ну, ребята, с вами не соскучишься.
Хохот душил его, было похоже, Бочаров отыгрывается за весь день, за весь долгий день, в течение которого нельзя улыбнуться. Они вспомнили весь этот день, он снова проходил перед ними, долгий майский день, — с утра до этой минуты.
Бочаров высадил Вербина и Марьяну у дома и сказал на прощанье:
— Детки, не ссорьтесь.
В лифте Марьяна бессильно обвила руками шею Вербина.
— Я едва держусь на ногах, — сказала она устало.
— Еще бы, — ответил он, поддерживая ее.
Они вошли в квартиру, Марьяна сняла в прихожей туфли.
— Неужели я действительно тебе безразлична? — спросила она, подняв голову и глядя на него с усталой печалью.
— Что ты… — Он почему-то посмотрел на часы. — Я готов выполнить свой супружеский долг.
Она продолжала смотреть на него, не меняя позы, потом слегка покачала головой и произнесла сокрушенно:
— О господи, сдохнуть можно!
Потом надела шлепанцы и побрела в ванну. Вербину снова, как утром, захотелось лечь, накрыться с головой и чтобы никто не трогал его.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1. Белые пластиковые жалюзи пропускали рассеянный дневной свет, наполнявший равномерно большую комнату. Это был скорее зал с двумя потолками, из которых нижний, дырчатый держался на вантах; пол был тоже двойной, как и стены, тряска не проникала сюда, а большие окна никто никогда не открывал, мало того — они были специально устроены, чтобы не открываться, в солнечные дни на них опускали жалюзи; за температурой, влажностью и чистотой воздуха бдительно следили чуткие приборы, кондиционеры, постоянно держали нужный режим, а люди перед тем, как войти сюда, должны были надеть белые халаты, чистую обувь и даже оставить за порогом часы, если они имели фосфоресцирующий циферблат; женщинам, употреблявшим химическую помаду, полагалось тщательно вытереть губы, чтобы и следа не осталось. Все это делалось ради машины.
О ней говорили как о живом существе. Все знали ее капризный, привередливый нрав, в котором, по общему убеждению, преобладала женская суть, хотя в равной степени машину можно было назвать компьютером и приписывать ей мужские свойства. Некоторые специалисты считали, что машины в принципе могли бы вступать в брачные отношения, но большинство выжидало, пока философы между собой определят половую принадлежность ЭВМ. С каждым поколением машины все больше отдалялись от своих создателей и жили все более самостоятельно. Во всяком случае, хотя все, кто имел с ними дело, прекрасно разбирались в электронике и знали устройство каждого блока, все они верили, что в емких шкафах идет своя неведомая жизнь, не укладывающаяся в расчеты и схемы. Некоторые подозревали, что машина может любить, ненавидеть, испытывать радость и горе и быть счастливой или несчастной. И уж ни для кого не было секретом, что эти хитроумные устройства — нет, скорее существа «он — она», содержащие в себе мужское и женское начало, имеют своих любимцев из числа персонала как среди мужчин, так и среди женщин.
Вербин сидел во вращающемся кресле перед экраном дисплея, на котором возникали светящиеся строчки, оставлявшие после себя угасающий след.
Несколько операторов помещались за пультом, а Бочаров стоял возле автоматической пишущей машинки, которая стрекотала, выбивая цифры на широкой бумажной ленте, стекающей с валиков и не имеющей, казалось, ни начала, ни конца.
У всех был сосредоточенный, скучно-усталый, непроницаемый вид: шла обычная монотонная работа. Вербин встал и отошел к окну. Сквозь жалюзи был виден нарезанный на узкие полосы город — переулки, дома, улицы и крыши, крыши на сколько хватает глаз.
— Алеша, с женой помирился? — подойдя, спросил Бочаров, закатывая рукава халата.
Вербин слабо улыбнулся и не ответил.
— Ты вот молчишь, — продолжал Бочаров, — а я тебе скажу… Пресно мы живем. Без огня. Казалось бы, дома все тихо, мирно… Квартира, машина, жена — вроде бы ну какого рожна? А скука. Голов не теряем, глупостей не делаем, на дуэлях не деремся. Все у нас правильно, нормально… — Бочаров криво, сожалеюще улыбнулся.
Они постояли в немой, рассеянной неподвижности.
— Начальник отдела Вербин, срочно зайдите к управляющему треста, — донесся внезапно из динамика резкий женский голос.
Все обернулись и посмотрели на Вербина.
— Тебя, — сказал Бочаров.
Вербин подошел к пульту, нажал кнопку и наклонился к микрофону:
— Зина, у меня машинное время. Что там стряслось?
— Не знаю, — ответил динамик. — Велел найти.
— Живого или мертвого?
— Живого. — В динамике послышался смешок.
Вербин повернул голову и посмотрел на висящий на стене транспарант: «ПОМНИ! ЧАС МАШИННОГО ВРЕМЕНИ СТОИТ 100 РУБЛЕЙ!»
— Интересно, на сколько рублей меня вызывают? — спросил Вербин вслух и направился к двери.
За большим столом в кабинете сидели люди, управляющий озабоченно ходил по комнате, а у стены в длинном ряду пустых стульев одиноко сидел человек, которого Вербин изредка встречал в тресте, — начальник передвижной механизированной колонны Родионов. Он был в темном дешевом костюме и в светлой рубахе без галстука, из верхнего кармана у него торчала расческа, хотя он был лысоват и светлые редкие волосы едва прикрывали голову. Уже по одному его виду можно было определить, что он приезжий, всякий горожанин сразу признал бы в нем провинциала. Лицо его было обветрено, и держалась в нем какая-то робость, как будто он наперед знал, что ничего хорошего ждать не приходится, и заранее — раз и навсегда — смирился.
— Вы знакомы? — спросил управляющий у него и у Вербина.
Они коротко переглянулись и оба кивнули. Чувствовалось, что воздух здесь наполнен электричеством, достаточно малой искры, чтобы ударил гром. Управляющий, сдерживая злость, молча ходил по кабинету, угрюмо пожевывал губы, и хотя взрыва все ждали, он показался внезапным.
— Нет, вы полюбуйтесь! — Управляющий в ярости выбросил руку в сторону Родионова. — Полюбуйтесь! Начальник колонны — командир! — отказывается от своих обязанностей!
— Я не отказываюсь, — едва слышно произнес Родионов.
— Отказываешься! От работы отказываешься!
— Нет. Просто я подумал о последствиях.
— А это не твое дело! Найдется кому! — клокотал управляющий, и было видно, как искренне он возмущен и как жжет его положение дел.
Родионов покорно умолк и опустил голову. Он чувствовал на себе общие взгляды и сидел, не поднимая глаз. Его и без того застенчивое лицо выражало смирение и вину.
— Много мы наработаем, если будем думать о последствиях, — сказал один из сидящих.