Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 42)

В это время появился Бочаров с большим вяленым лещом.

— Откуда? — удивился Вербин.

— Тут один рыбак попался. Приступим… Кружки чистые, сам мыл. — Бочаров стал сноровисто чистить рыбу. — Это мое любимое занятие, мыть кружки. Если б мог, я б только этим и занимался.

— В чем же дело? — спросила Лиза.

— Биография испорчена. С высшим образованием не берут, я узнавал. Для нас вообще многое уже потеряно. Как говорится, все пути закрыты. Парикмахер собак, банщик, сторож зоопарка, этот, который кормит, кормилец, что ли… — Он продолжал перечислять упущенные возможности. Потом поозирался и со значением заметил: — Местечко что надо!

Они пили пиво под вяленую рыбу и наслаждались уютом. При желании можно было без церемоний обратиться к любому из соседей, здесь не надо было записываться на прием, чтобы поговорить с человеком, каждый был ровней каждому, вокруг царила демократия.

Бочаров опорожнил кружку и с грустью посмотрел на оставшуюся рыбу.

— Пива не хватило, — заметил он печально.

— Хватит! — категорично заявила Лиза. — Ты за рулем.

— Глазомер меня подводит, — продолжал он удрученно. — Рыбу съешь — пиво останется, пиво выпьешь — рыба останется. Никак не угадаю. Каждый раз приходится добирать — то пиво до рыбы, то рыбу до пива.

Они стали пробираться к выходу.

— Сережа, я тебя об одном прошу… — обратилась к нему Лиза, садясь в машину.

— Я знаю, — опередил ее Бочаров. — Во-первых, всего одна кружка, а во-вторых, я буду осторожен.

Но он, как всегда, лихачил: машина мгновенно набирала скорость, резко тормозила, срезала повороты, — водил он прекрасно и не упускал случая получить удовольствие; автоинспекция не раз наказывала его за превышение скорости.

На этот раз они без приключений доехали до зала. К кассам тянулись очереди, везде толпились люди. Из динамиков над входом гремела бравурная музыка, на флагштоках висели разноцветные спортивные флаги.

— Подождите, я сейчас, — сказал Бочаров, уходя.

Лиза и Вербин потеряли его из виду.

— Тебе действительно безразлично, где Марьяна и с кем? — спросила Лиза.

— А она с кем-то?

— Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я тебя спрашиваю! — возмутилась Лиза.

— Лиза, не надо. — Вербин поморщился, словно от зубной боли. — Где она, это ее дело.

— Но ведь ты муж!

— Муж, ну и что? Она вполне самостоятельный человек, может сама решить. Я не муж, а мечта. Я даю жене полную свободу.

— На кой черт ей твоя свобода!

— Ну вот, ты грубишь… Лиза, я прошу тебя, давай не будем…

Бочаров издали помахал им рукой, они с трудом протиснулись в толчее; билетов не было, но Бочаров отыскал знакомого боксера, их пропустили через служебный вход.

Они медленно побрели по длинному коридору, в котором толпились тренеры и секунданты. В коридоре озабоченно сновали судьи, рассматривая на ходу списки и таблицы, и то и дело хлопали двери.

— Боксеры, на ринг! — раздался чей-то громкий голос.

Из раздевалок в сопровождении тренеров и секундантов появились боксеры.

Сквозь разнобой близких голосов доносился глухой рокот зрительного зала, похожий на шум отдаленного прибоя. Боксеры не торопясь шли в затылок друг другу в окружении свиты, лица их были сосредоточенны, было видно, что они взволнованы, но стараются не подать виду.

Рокот зала приближался, рос, ширился впереди, как шум невидимого моря. Створки двери распахнулись, и зал открылся весь сразу, огромное пространство, заполненное людьми, — ударил в лицо гулом, светом, пестротой и многолюдьем.

Боксеры поднялись на ринг, по рядам зрителей прошел электрический ток, оба противника стали в лотки с канифолью и тщательно поерзали, чтобы подошвы не скользили во время боя; рефери терпеливо ждал в своем углу.

Боксеры пролезли под канаты и стали расслабленно приплясывать; зрители притихли, только несколько крикунов никак не могли угомониться. Свет в зале погас, над рингом вспыхнули сильные фонари, сразу стало уютно: светлый квадрат, залитый ярким светом посреди темного зала. Ударил гонг, боксеры сошлись в центре, коснулись перчаток друг друга и приняли боевые стойки.

Когда бой закончился, Бочаров возбужденно блестел глазами. «Я сейчас!» — он торопливо вскочил и убежал. Объявили результат, зал взорвался аплодисментами, радостными воплями, свистом и негодующими криками.

— Хлеба и зрелищ! — объявил, появившись, Бочаров и церемонно вручил им по порции мороженого. На ринг уже вызывали новую пару. — Алеша, я там… — сказал Бочаров тихо, приблизив к Вербину лицо вплотную, потом помялся и добавил еще тише: — Там Марьяна… с одним… — Бочаров кривился, не зная, что говорить. Вербин молчал. — Я не знаю, может, морду ему набить?! — разозлившись, неожиданно спросил Бочаров.

Вербин улыбнулся и покачал головой.

— Он-то при чем?

Бочаров молчал, глядя на ринг, потом спросил:

— Ты подойдешь?

— Это ее личное дело. — Вербин покачал головой.

— Она знала, что ты собираешься сюда?

— Да, я сказал.

— Тогда это назло. Она нарочно пришла с ним сюда.

— Ну конечно, — вмешалась Лиза. — Конечно! Неужели не понятно?! — Она встала и ушла.

На ринге продолжался следующий бой, зал то погружался в озноб, то замирал. Все, кто сидел здесь, забыли свою обычную, повседневную жизнь, каждый жил только тем, что видел сейчас перед собой.

3. Позже Вербин и Бочаров вышли в фойе, где их встретила Лиза. Вербин понимал, что они что-то затеяли, все эти уходы и появления имели какой-то скрытый пока смысл.

Само собой получилось, что они направились в кафетерий, и здесь Вербин увидел Марьяну. Она сидела рядом с молодым щеголеватым мужчиной спортивного вида, волосы его были аккуратно расчесаны на пробор и блестели. Он что-то говорил, Марьяна слушала, наклонив голову, и даже издали было видно, как он старается понравиться ей. Когда прошло первое замешательство, их новый знакомый сказал с некоторой застенчивостью:

— Я очень рад, друзья Марьяны — мои друзья.

Бочаров с серьезным видом наклонил голову, показывая, что они признательны и польщены. Конечно, он оценил возвышенное значение момента, был церемонен и обходителен, как дипломат на приеме, лицо его выражало предельное внимание и готовность к высокому общению.

— Я хотел бы, чтобы вы сегодня были моими гостями, — продолжал Х.

Марьяна оставалась невозмутимой — молчаливой и неподвижной. Бочаров и Лиза посмотрели на Вербина, ожидая ответа, словно только от него зависело, состоится этот день или нет, так что тому ничего не оставалось, как пробормотать: «Я не против», после чего Бочаров с прежним серьезным видом наклонил голову и внушительно, но скромно сказал: «Мы принимаем ваше приглашение».

Все вместе они вернулись в зал. Х. был со всеми приветлив, но особое внимание уделял Марьяне, с которой сидел рядом; он то и дело интересовался, хорошо ли ей видно, предлагал пересадить, и даже в напряженные моменты боя, когда весь зал ходил ходуном, он поворачивал к ней лицо и молча смотрел в упор преданными глазами.

Когда в зале становилось особенно шумно, Х. бдительно поднимал голову и озирался, как бы беря на себя всю заботу о ее безопасности. Воздух вокруг сотрясали крики, мелькали вздернутые руки, орали разверзнутые рты, но он сохранял холодную, строгую трезвость и внимательно смотрел по сторонам, преисполненный ответственности за неприкосновенность Марьяны. Похоже было, он готов дать отпор всему залу. При этом лицо его становилось напряженным и приобретало строгое и гордое выражение, как у часового, приставленного к важному объекту.

После бокса они шли коридорами и стеклянными переходами, пока не оказались в здании катка, где вахтеры сдерживали толпу. Но их сразу пропустили, едва они приблизились, и пока они пробирались в тесноте, Х. бдительно следил, чтобы никто из толпы и пальцем не коснулся Марьяны.

Они очутились в большом холодном, темном зале, под крышей которого одиноко горел маленький дежурный фонарь, в его свете, слишком слабом для такого огромного и темного помещения, молочно белел и мерцал лед. Над полем круто поднимались ряды трибун, неразличимые в полумраке, — вся эта емкая сумеречная пустота была плотно наполнена холодом. Трудно было поверить, что за стенами сейчас припекает солнце и густой знойный воздух колеблется над раскаленным асфальтом. Х. тут же решительно снял пиджак и набросил его на плечи Марьяны. Было ясно, что он поступил бы так, чем бы ему это ни грозило, даже с риском для жизни: он обязан был так поступить — он это сделал.

В проходе появились игроки в форме, стуча коньками об пол, — они не спеша выходили на лед и медленно раскатывались, держа в руках клюшки. Внезапно над полем вспыхнули фонари, и лед поразил своей гладкой, чистой, нетронутой белизной и яркой цветной разметкой.

Х. вполголоса называл Марьяне игроков, со стороны казалось, что он поверяет ей что-то свое, сокровенное. Даже тогда, когда он молчал, молчание его было таким значительным, что Марьяну как бы окутывало плотное и заметное на ощупь покрывало внимания.

В дни игр здесь не оставалось свободных мест, горели все фонари, и зал общим дыханием отзывался на каждое движение игроков — зал то утопал в счастье, то погружался в горе.

С некоторых пор календарный год во всем мире делился не астрономически, как тысячи лет прежде, а на два сезона — хоккейный и футбольный. Интересный матч превращался в великое событие, его с нетерпением ждали, потом долго вспоминали, а некоторые помнились годами.