Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 25)
— Сидеть будем вместе, — усмехнулся Жвахин. — За соучастие тоже полагается.
Самолет летел три с половиной часа с одной посадкой по дороге. Жвахин представлял землю сверху: покрытые лесом сопки, глухие распадки, узкие лощины, в которых петляют извилистые ручьи, редкие таежные деревни, одинокие заимки…
Но мысли его были заняты другим: он думал, как Вера узнает о его бегстве.
Попутчики помогли сойти ему по крутому железному трапу, и один из них, за которым пришла машина, довез его до поселка. Здесь ему тоже повезло: от рудника шел попутный грузовик на побережье.
Дорога лежала вдоль бурной горной реки, которая металась и кипела, сдавленная ущельем. Жвахин напрягал память: горы впереди разойдутся в стороны, ущелье сменится покатой долиной, и река станет спокойной и тихой.
А потом с одного из пригорков откроется океан. Всю дорогу Жвахин напряженно ждал. Наконец машина взлетела на бугор и стремглав кинулась вниз, где густо копился свет.
— Океан? — тихо спросил Жвахин.
— Океан, — подтвердил шофер.
Позже дорога свернула в сторону и вдоль берега привела их в поселок; Жвахин вылез и беспомощно стоял на месте, не зная, куда идти.
Машина ушла, стало тихо, он медленно побрел наугад, потом услышал шаги, остановился и, когда звук приблизился, спросил дорогу. Ребенок — это был мальчик — не понял, что он слеп, стал бойко объяснять, Жвахин перебил его:
— Погоди, я не вижу. Ты проводи меня.
Он вспомнил, пока они шли, запах морской воды, рыбы, водорослей — всепроникающий запах моря, которым был пропитан весь поселок. Запах восстановил в памяти давнюю картину: редкие ветхие ограды — колья и покосившиеся жерди, голые, неухоженные дворы, пустыри и вытянувшиеся вдоль берега дома.
Они вошли в калитку. «Не зови никого, иди», — сказал Жвахин мальчику, и тот ушел. Жвахин стоял на месте до тех пор, пока в доме не стукнула дверь и женский голос спросил:
— Вам кого?
— Тетя, это я, — сказал Жвахин в направлении дома.
Сначала было тихо, потом раздался короткий, сдавленный, похожий на рыдание крик, женщина с воплем кинулась к нему, обхватила двумя руками и прижалась мокрым лицом.
— Господи, Коля, боже мой!.. — Она судорожно вцепилась в него и, захлебываясь слезами, стала что-то бессвязно говорить, припадая к нему и отстраняясь.
Позже она успокоилась, уняла плач и сказала с укоризной:
— Забыл, забыл свою старую тетку!
Он на самом деле редко о ней вспоминал, они не виделись почти двадцать лет. Когда-то они жили все вместе, позже отец и мать расстались, Жвахин ушел из дома, и тетя Ксения осталась одна в пустом просторном доме, который Жвахин знал в детстве.
Он редко вспоминал о ней. Тетка находилась в таком отдалении от его существования, что ее как бы и не было, и позже, когда умерли родители, он изредка думал о Ксении — как-никак последняя кровная родня.
Жизнь одолевала суетой, и где тут было помнить об одинокой старухе, которая обитала в маленьком глухом поселке далеко на побережье, — своих забот хватало выше головы.
В молодости тетя Ксения была горожанкой, и хотя многие годы с тех пор кочевала с братом по рыбацким поселкам, она сохранила привычки своей давней городской молодости: теплый пестрый халат, крепкий кофе, сигареты, журналы и патефон со старыми пластинками.
Они постояли молча, держась друг за друга. Ксения повздыхала печально, вытерла лицо и сказала уже спокойно:
— Ну, пойдем, Коля, пойдем…
Они направились в дом — она впереди, он сзади, ведомый звуком ее шагов, будто поводырем. Она легко внесла на крыльцо свое маленькое, сухое тело — он не услышал и упал на ступеньках.
— Ах!.. — испуганно вскрикнула тетка. — Что с тобой?! Разве можно так неосторожно?! Оступился?
— Я не вижу. — Жвахин поднялся.
— Почему? — спросила она с недоумением. — Не заметил?
— Я вообще не вижу, — ответил он. — Ослеп.
Он не услышал в ответ ни звука, она с ужасом всматривалась в его застывшие и как бы неживые глаза. Жвахин понял ее испуг. Он понял ее недоверие, дурноту, ошеломительный страх, пронизавший ее всю.
— Как?! — прошептала она чуть слышно. — Совсем?!
Он сказал, что разбился на машине. Ксения тихо безутешно плакала, полностью погружаясь в горе, иногда стонала, точно от боли. Это была ноша, непомерная, как смерть, непосильная тяжесть придавила к земле немощное старческое тело, кромешная чернота окутала ее с головой; силы ее оставили, она села на ступеньки и долго и неподвижно сидела, свыкаясь с несчастьем.
Жвахин не знал, сколько прошло времени. Ксения горестно повздыхала, потом ослабевшим, сиплым от плача голосом позвала его в дом, усадила и стала накрывать на стол.
За едой он рассказал ей о своем отъезде из дома. Она никак не могла взять в толк, что произошло.
— Не хочу быть обузой, — сказал Жвахин.
— Как же так… — голос у нее был растерянный, — жена приходит, а тебя нет? Как же так?
— Переживет.
— Да ты… ты!.. — Ксения возмутилась и не нашла слов.
— А лучше будет, если она лямку станет тянуть? Терпеть и молчать? Я решил.
— За нее?! За нее?! — закричала Ксения. Ее низкий, прокуренный голос дрожал от негодования.
— И за нее, и за себя, — ответил Жвахин как можно спокойнее, чтобы рассудительностью успокоить тетку. — От меня теперь мало проку. А ей…
— А ты ее спросил?! — перебила его тетка.
— Я сам знаю.
— У меня нет слов! Зачем тогда жениться?!
Они долго молчали. Ксения часто хрипло кашляла, дым и беспокойство мешали ей свободно дышать.
— Ты не понимаешь, что ты наделал, — с горьким сожалением сказала она. — Бедная женщина… Мечется, наверное, не находит себе места… — Ксения помолчала и крикнула: — Она же твоя жена!
— Устроится… — слабо усмехнулся Жвахин.
— О господи! — Ксения снова закурила и от волнения сломала спичку. — Когда же вы, мужчины, научитесь понимать женщин? А если она тебя любит?
— Любит? — Жвахин наморщил лоб, точно не понять было, о чем речь. Но и усмешка была в его голосе, что-то едкое, от лукавого.
— Черт знает что! — Тетка задохнулась от возмущения, стала кашлять, поперхнувшись дымом. — Ну и ну! — произнесла она сквозь кашель.
— Я знаю, каково ей, — с досадой сказал Жвахин. — Надо было найти выход.
— Выход?! Да?! Выход?! Ты думаешь, ты нашел выход?! — вскричала Ксения в ярости.
Он не сразу ответил, долго молчал, думал и наконец сказал:
— Она сама решит, подходит ей это или нет.
— Как?! Как?!
— Захочет — найдет, — сказал он кратко, будто закончил разговор.
Слова отчетливо повисли в пространстве над столом, врезались в тишину и остались в ней как итог.
И Ксения ничего больше не сказала, глубоко затянулась и задумалась, как бы разглядывая эти зримые, висящие перед ней слова, в которых угадывались сомнение и вопрос: захочет ли?
Они стали жить вместе в старом скрипучем доме. Жвахин вскоре вспомнил его весь — пороги, ступеньки, двери, мебель, — мог передвигаться самостоятельно.
Он даже один выходил во двор, вслушивался в отдаленный шум прибоя. Каждый день тетка водила его на берег. Волны набегали на пляж, океан терпеливо отсчитывал их, безостановочно мерял время, но для Жвахина время исчезло. Оно стало сплошным, неподвижным и потеряло ход; лишь день менял ночь — свет и темень он различал.
Итак, они жили вдвоем в старом доме, отзывавшемся скрипом на каждое движение, на порыв ветра или содрогание земли.
Как ни странно, спать они ложились поздно, полуночничали в разговорах, вернее, говорила одна Ксения: изголодавшись по общению, она наверстывала долгие годы одиночества и молчания.
Никогда, сколько помнил себя, Жвахин столько не слушал. Он узнал о той жизни, о которой ничего не знал. Рассказывая, тетка постепенно забывала себя — хвори, одиночество, старый заброшенный дом, глушь, — разгоралась сердцем: она снова была молодой, веселой, ветреной, безоглядной, жила в большом городе — впереди была целая жизнь.
Память ее сохранила множество людей, домов, историй, разговоров, встреч, своих и чужих романов, писем, размолвок, ошибок, разлук, ссор, примирений, курьезов, измен, поездок, случаев, поступков, характеров… То была пестрая, разноликая путаница, которой, впрочем, и была ее жизнь.