Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 24)

— Вера? — как-то странно, непонимающе спросил Жвахин. Ему казалось, он все еще в машине, и он никак не мог понять, откуда здесь Вера.

— Да, да, это я! — всхлипывая, повторяла Вера, обливаясь слезами. — Это я!

— Где мы? — спросил он тем же недоумевающим и недовольным голосом.

— В больнице, — быстро ответила Вера, держа его руку.

Жвахин задумался, вникая в ее слова. Он медленно и устало брел по дороге издалека, возвращаясь из сумрака, в котором находился все эти дни; до него постепенно доходил смысл того, что случилось; наконец Жвахин вернулся и был здесь телом и душой.

— Что со мной? — спросил он хмуро, уже не пытаясь встать. — Авария?

— Авария. — Отворотом белого халата Вера вытирала слезы.

Жвахин неподвижно лежал на спине, обратив в потолок забинтованное лицо, лишь губы и нос оставались открытыми.

Спустя несколько дней его повезли на первую перевязку. Сестра аккуратно, виток за витком, сматывала бинт, Жвахин подождал и открыл глаза.

Сначала он решил, что повязка надавила глаза, и подождал еще немного, пока они отойдут. Но и спустя минуту, спустя несколько минут и позже он по-прежнему ничего не видел, лишь понял, откуда идет свет.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Эй, кто здесь?.. Я ничего не вижу!

— Правильно, у вас гемофтальм, — ответил врач. — Кровоизлияние в глаза.

— Ну и что дальше? — зло спросил Жвахин.

— Должно пройти…

— Должно или пройдет?

— Должно…

— А точнее нельзя?

— Нельзя. Вы скажите спасибо, что живы.

— Спасибо.

— Такой удар!.. Как вы вообще выдержали… — Врач подумал и сказал: — Нужно подождать, пока рассосется гематома.

— Долго ждать?

— Этого никто не знает.

— А что вы вообще знаете?! — закипая, спросил Жвахин. — Что ты знаешь?!

— Не волнуйтесь… Будем лечить.

Жвахин хотел сказать, что ему некогда, надо вкалывать, но подумал, что никому до этого нет дела, и промолчал.

Ему обработали швы, наложили новую повязку и отвезли в палату. Жвахин лег на кровать, откинулся на высокие подушки, которые Вера взбила, пока он был в перевязочной, и застыл, оглушенный новостью.

— Что случилось? — встревоженно спросила Вера.

Он не ответил, погруженный в мысли.

— Коля, что с тобой? — с беспокойством повторила Вера, беря его руку в надежде, что прикосновение выведет его из темноты.

Но он и на этот раз не ответил ей. Перед ним вдруг с пронзительной, беспощадной ясностью предстало его дальнейшее существование.

Ему открылась сумеречная, уходящая вдаль дорога — длинные, не имеющие конца унылые дни, сменяющие друг друга, бессонные ночи.

Вера застыла в страхе. Она не могла пошевелиться, как ребенок, испугавшийся темноты, ей вдруг стало так страшно, что впору было закричать, сжаться или, потеряв голову, кинуться прочь.

— Что? — одним дыханием спросила она едва слышно.

— Я ослеп, — сказал он отсутствующе — не ей, в пространство; Вере показалось, что голос принадлежит кому-то другому, Жвахин лишь пользуется им.

Плача, она стала быстро говорить, что это пройдет, он увидит, врач обещал, но Жвахин продолжал неподвижно лежать, и казалось, ее слова не достигают его слуха.

Через две недели сняли швы. После обследований и консультаций был поставлен окончательный диагноз: помутнение стекловидного тела после гемофтальма.

Жвахин прошел месячный курс лечения, но улучшения не наступило; комиссия признала его инвалидом первой группы, ему назначили пенсию.

Впервые он подолгу был дома один. В середине дня из школы приходила дочь, обедала, шла гулять, потом садилась за уроки. Под вечер с работы возвращалась Вера. Она приносила с собой оживление, веселую, легкую суету, дом наполнялся отголосками разноликой городской жизни. Все дни Вера была неизменно ласкова и весела, точно ничего не случилось.

Но однажды, проснувшись среди ночи, Жвахин не обнаружил ее рядом. Он слез с кровати, ощупью добрел до порога и сквозь неплотно притворенную дверь обостренным за время слепоты слухом уловил в глубине дома приглушенный плач.

Он стоял на пороге, вслушиваясь в горькие, безутешные рыдания. Жвахин понял, что днем она крепится и не подает вида, а ночью бессонно лежит рядом с ним, спящим, съедаемая тоской, и глушит готовый вырваться плач.

Жвахин вернулся в постель и долго размышлял над тем, что узнал. Позже он услышал крадущиеся шаги и притворился спящим. Вера осторожно легла, притихла, но еще долго не спала, лишь под утро ее сморил тяжелый, беспокойный сон.

С этой ночи он все время думал, как поступить. Без спешки, но и не медля Жвахин доходил до решения.

Время от времени его навещали знакомые шоферы, он попросил одного из них, Ильина, заехать за ним в назначенный день.

По шоссе, вдоль которого тянулись пансионаты и дома отдыха, они выехали из Владивостока, миновали шахтерский город Артем и добрались до аэродрома.

— Слушай, что это ты надумал? — повторял Ильин, пока они ехали.

— Крути, — отмахивался Жвахин и морщился, кривя рот и пожевывая губу.

Они приехали на аэродром, Жвахин попросил отвести его к кассе.

— Да ты что удумал?! — разволновался Ильин.

— Давай, давай… веди, — с досадой подтолкнул его Жвахин.

Он купил билет, они отошли от кассы и сели в зале ожидания.

— Может, вернешься? — снова спросил Ильин.

— Хватит! — Жвахин пристукнул рукой подлокотник кресла.

— Зря ты, ей-богу, — жалобно сказал Ильин. — Вера славная баба.

— То-то и оно. Не хочу, чтобы она терпела.

— А так ей будет еще хуже…

— Слушай, что ты меня достаешь? — зло спросил Жвахин. — Мне сорок, ей — двадцать восемь! Разница есть?!

— Есть…

— Я теперь слепой! Калека! Понял?! Что ж мне, жизнь ей портить?!

— Может, пройдет еще…

— Пройдет — вернусь.

— Надо было обождать…

— Мне виднее, — ответил Жвахин и усмехнулся: глаза не различали ничего вокруг.

Вскоре объявили посадку, Жвахин взял Ильина за локоть, они направились к стоящему неподалеку «АН-2».

— Она не должна знать, где я, — предупредил Жвахин. — Понял?

— Не нравится мне все это, — кисло ответил Ильин.