Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 23)

Дом их стоял на узкой горбатой улице, петлявшей по склону сопки на окраине Владивостока. Отсюда открывался Амурский залив: широкая, гладкая поверхность воды, меняющая цвет в зависимости от погоды, причалы, мелкие суда, береговые постройки… Дом был виден с залива, один из многих частных домов, рассыпанных по громадной сопке, которая круто поднималась над пологим берегом; дома росли один над другим, образуя уступчатые террасы, издали казалось, что они отвесно карабкаются в небо.

Город лежал по берегам бухты Золотой Рог, старая его часть поднималась постепенно вверх, ближе к сопкам начиналась путаница крутых переулков, дворов, каменных лестниц, выше начинались новые районы, большие белые здания выглядели красиво, а еще выше, над ними, сопки были покрыты россыпью мелких деревянных домов, уползающих под самое небо.

Сверху были видны проливы, гористый Русский остров — город обволакивал пади и склоны, растекался по берегам заливов, маленьких бухт, полуостровов, застроенные мысы выступали в море, но и море причудливыми бухтами и заливами проникало внутрь города.

Во Владивостоке не было ни одной улицы ровной от начала до конца. Человека на каждом шагу подстерегал спуск или подъем, многие улицы и переулки извилисто петляли среди склонов, из оврага в овраг, ныряли вверх-вниз, крались узкими лощинами, чтобы внезапно вознестись к небу, откуда весь город и соседние сопки, и бухты, и заливы, и мысы оказывались под ногами.

Внизу причалы порта тянулись рядом с улицами, вдоль трамвайных путей, подбирались к задворкам, и временами казалось, что на улице тесно от палубных надстроек, труб, мачт, антенн, стрел лебедок, высоких бортов и трапов, в разных местах нос или корма вплотную подступали к домам, могло сдаться, что корабль ненароком вошел во двор.

Бухта Золотой Рог была всегда полна движения. Во всех направлениях по ней сновали буксиры, катера, бункеры и то и дело вплывали или медленно отваливали от причалов огромные океанские суда.

День и ночь в порту ползли составы, лязгали вагоны, вращались стрелы кранов, плыли на тросах грузы, день и ночь над причалами, подъездными путями и окрестными улицами смешивались короткие, сдавленные, сиплые гудки судов, свистки тепловозов, металлические голоса станционных и портовых динамиков, перестук колес, скрип лебедок, звонки кранов, и не было и минуты тишины или неподвижности. Бухта Золотой Рог не знала покоя.

В центре города, вблизи вокзала, у окон старого здания, в котором помещалось управление пароходства, в любое время дня стояли люди: за стеклами вывешивались сводки о движении судов, и можно было сразу узнать, где ваш родственник или знакомый — в Японии, в Канаде или на переходе между Сингапуром и Новой Зеландией.

Нигде на Дальнем Востоке люди не знали постоянства. Бессонно жили гавани и порты, приходили и уходили корабли, во всех направлениях шли потоки грузов — суда появлялись и исчезали за горизонтом, переменчив был океан, и не знающие оседлости люди в великом множестве перемещались с места на место. И потому всех здесь не покидало чувство безостановочного движения, перемен и непостоянства.

Лишь дом казался Жвахину верным, надежным прибежищем. У них родилась дочь. Вера взяла отпуск на год, Жвахин понял, что теперь спрос с него еще больше.

Впрочем, там, где касалось заработка, он всегда был впереди всех. В сезон он подряжался пилить дрова — купил по случаю бензопилу и допоздна работал по дворам. Жвахин часто ездил в тайгу, ставил обок дорог капканы, проверяя на обратном пути: иногда попадались колонок или куница — тоже приварок, лишняя копейка.

После родов Вера раздобрела, была теперь не тоненькая девушка — пышная женщина. Молодая здоровая женщина, шумная и веселая, ее голос и смех наполняли весь дом.

У нее в руках спорилось любое дело, она носилась по дому и двору, весело напевала и всегда казалась довольной. Но и на самом деле не было причин печалиться: дом есть, обуты, одеты, не голодают, и к тому же сама себе хозяйка… Да и с мужем ей повезло — самостоятельный.

Она ценила его удачу, добычливое везение, фарт и неуемность. Он не сидел без дела, как другие, не околачивался у пивной, не тратил попусту время — без устали искал заработок, искал и находил.

В этом деле у него был особый нюх. Жвахин перехватывал грузы и пассажиров, рыскал на машине по всем дорогам, подъезжал к вокзалам, рынкам, мебельным магазинам, ловил подряды на пилку дров, — он был первым везде, где пахло деньгами.

Обычно Жвахин работал без помощников. Он вообще старался обходиться один, ни с кем не любил делиться. Чаще всего машина нужна была тем, кто строил дома, дачи или гаражи. Жвахин мог в одиночку загрузить кузов камнем или мешками с цементом, вручную, лопатой, грузил песок и щебенку, — в работе он, словно в драке, впадал в ярость, пока не закончит, не разогнется.

И он по-прежнему считал — людей вокруг много, но каждый сам по себе, сам за себя.

К сорока годам он изменился мало. Только сивых ниток в темных, коротко стриженных волосах стало больше да морщин прибавилось, а так ничего, слава богу, не жаловался. И силы пока хватало, не износился.

Жвахин не толстел, как многие из его сверстников, домашняя еда как бы не шла впрок, все дотла сжигали работа и нрав. Он все так же был сух, поджар, жилист, на смуглом лице выделялись напряженные светлые глаза, которые белели, когда он злился. Жесткая задубелая кожа обтягивала впалые щеки и костлявые скулы — резкие черты, ни следа добродушия, настороженность и в глубине холодная, сдерживаемая злость.

В сорок лет он, как раньше, работал на износ, себя не щадил, об отдыхе не думал.

Осень в тот год на Дальнем Востоке была теплая и сухая. Целые дни повсюду держалось ровное сонливое тепло, погожая ясность сохранялась над сушей и океаном. По всей причудливо изрезанной береговой линии от залива Чосанман до Охотского побережья океан пребывал в покое, слабая волна едва слышно касалась отвесных скал и бесшумно смачивала песок и камни на диких пляжах Японского моря.

Итак, осенью стояла хорошая погода. Самолеты исправно летали по всем направлениям, ни один рейс не был отменен по причине погоды. Большие и малые аэродромы принимали и отправляли всех желающих.

То была редкая удача. В краю, где расстояние меряется днями и неделями, дорог почти нет и можно подолгу без всякой надежды торчать на берегу в ожидании парохода, каждый день хорошей погоды был как подарок судьбы.

Солнце пригревало заросшие кедровым стланцем склоны Сихотэ-Алиня, в теплом воздухе неподвижно стояли низкие, корявые, сучковатые японские сосны и высокие маньчжурские кедры, а воздух был так прозрачен и чист, что с перевалов полуострова Муравьева можно было увидеть сразу два океанских залива — с одной стороны Амурский, с другой — Уссурийский, разделенные огромным пространством гор и тайги.

Жвахин гнал по шоссе из Владивостока в Находку. Он спешил, чтобы сдать груз до темноты, успеет — выгадает день, завтра можно будет поработать на себя.

Машина легко разматывала плавные серпантины, на обочине попадались каменные пирамиды с укрепленными в них рулевыми баранками — памятники погибшим на этой дороге шоферам.

В последние дни он мало спал. Везло с погодой, нельзя было упускать время: тем, кто строился, каждый погожий день в эту пору был как находка.

На основной работе Жвахин выгадывал где мог: помогал грузчикам, превышал скорость, без очереди проскакивал на погрузку-разгрузку, чтобы раз-другой обернуться и для себя.

Сейчас его сильно клонило в сон. Если б не груз, он бы притормозил в тихом месте, соснул бы часок на сиденье. Но он помнил, что должен поспеть: сегодня разгрузится — завтра весь день его, можно смотаться в район, машина сейчас нарасхват.

Он думал только о том, чтобы успеть, и гнал, гнал, отматывал скользящее по сопкам шоссе. После Шкотова он даже не остановился нигде поесть, проскакивал все поселки, чтобы поспеть до темноты.

Он ехал, упрямо сжав рот, напряженно глядя вперед, спать хотелось так, что просто глаза слипались; Жвахин не снижал скорости, надеясь, как всегда, пересилить себя.

Впоследствии он много раздумывал над тем, что произошло. Скорее всего он проспал поворот и проснулся в последнюю секунду, когда уже ехал к обочине. К счастью, он успел нажать на тормоз и погасить скорость, да и склон под обочиной оказался пологим, Жвахин даже подумал, что удержится.

Сцепив зубы, он бешено крутил рулевое колесо. Ухабистый склон с силой бросал машину, она исходила стонами и разболтанно дергалась во все стороны и то припадала, как кошка, к земле, то взбрыкивала и отрывалась всеми колесами сразу, как бы в жгучем желании улететь.

Его спасли деревья, росшие на склоне; ниже склон набирал крутизны и срывался в распадок. Машина ударилась о низкие, сучковатые, корявые сосны, упала набок и застыла.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Жвахин пришел в себя на третьи сутки. Он вдруг беспокойно зашевелился, словно недоумевая, где он и что с ним, повертел забинтованной головой и попытался сесть.

— Коля, господи!.. — Вера заплакала от радости и схватила его за руки, пытаясь удержать. — Коля, миленький, не надо, не вставай! Не надо! — Голос ее сбивался, слезы катились по лицу, падали на белую казенную рубаху Жвахина и расплывались влажными пятнами.