Владимир Голубев – Темная сторона мачехи. Возвращение (страница 7)
– Ну что, старый лис, жива твоя Варька-то! Кто мне болтал, что косточки ее белые видел своими очами и заботливо в могилку положил? Задабривал меня пудрой да румянами. На, читай, изменщик, дабы самому убедиться, что ты натворил.
– Так, я что? Я ничего… Я с нею там не был, хотел, да не пускают – нет такого закона, чтобы дьяка пускать…
– Выдумал мне тоже – «нет такого закона»! Я твой закон! Полюбуйся: наша егоза устроила самую доподлинную смуту! Беднягу Герберта свергли, а дурочку Лидку, что, бывало, всех бродячих кошек и собак кормила во дворце, на трон посадила. Коли к нам вернется твоя Варька, глядишь, и у нас подобное сотворит, а? Скажет: «Ты меня, царевна, не устраиваешь!» А кто ее за границу для получения образования послал? Кто её нашел на заднем дворе? Я – и еще раз я! Сегодня-завтра весь наш лубок взорвется – вот начнут писать-то писарчуки! На, читай!
– Как прикажете, ваше высочество.
Ефим пробежал глазами послание и еще более побелел – на лбу выступила испарина, будто после жаркой бани. Он повалился на колени и взмолился:
– Не вели казнить, вели миловать, матушка-царица. Сделал все, что мог, головой не раз рисковал. Да разве с такой буйной сладишь – она и на метле летает, и мечом, как мужик, крутит, и на самокате носится, не поймаешь!
– Ты мне зубы не заговаривай россказнями про поганую метлу и всякое чародейство! Позабыл что ли, старый дурень, я сама про её колдовство выдумала и слухи распустила, чтобы опорочить гадкую падчерицу?
– Не вели казнить, вели миловать, матушка-царица.
– Говори: что делать-то будем с этой занозой?
– А что она задумала, ваше величество?
– Коли ведать про ее задумки… Ведь если бы знать, где упасть, то можно соломки подстелить. Давай-ка собирайся и дуй снова в гости к Лидке – лошадей не жалей, о своей шее думай. Все вызнаешь и мне отпишешься, а я подумаю, как быть. Отвезешь им подарков, письмецо – что мы, мол, рады чудесному избавлению младшей доченьки. Сам скажешь Варьке, что заново будешь служить при ней, во всем помогать, а сам всё выведаешь. Пускай рыжая не забывает про волшебные гусли для любимого братика: мол, ждём домой с гостинцем, а так пусть и не собирается – где хочет, там и скитается.
– Больно стар я стал, ваше высочество, тяжко мне сотни верст в карете трястись да по ухабам скакать, как окаянному. Может, кого помоложе отрядите в Дракобург?
– Нет у меня надежнее слуги для таких поручений, чем ты. Терпи, Ефимка. Вот коли дельце как надо обтяпаешь – с честью провожу тебя на печку к внукам, а если не осилишь – навечно в подвал, где тобой крысы полакомятся. До завтра собирайся в путь-дорогу. Дам тебе еще с собой один сокровенный пузырёк – глядишь, пригодится.
– Уразумел, матушка, вслух не говори – ведь у стен имеются уши.
– Сама знаю, чай не в первой…
***
Первые дни после возвращения с Молочной горы Варвара отсыпалась и приходила в себя. А после, прихватив самокат да медных денег на пару чашек кофе, выбиралась каждое утро в градскую библиотеку, чтобы выискать в пыльных фолиантах хоть крупицу сведений о таинственном всемогущем колдуне с северо-запада. Девице довелось прочесть десятки томов, но полезных сведений она почти не обнаружила. Зато старые и верные друзья – кот Мурзик и Скворушка – после возвращения с горы оказались рядом, и покои вновь наполнились шумом и гамом. Варя поведала им со слов Змея-Горыныча о волшебных гуслях, что охраняет, как зеницу ока, могучий чернокнижник в дальних болотах за полноводной Печерой.
Кот поинтересовался:
– Но как мы попадем туда? Нашу карету забрал дьяк… Неужели пойдем пешком по диким местам, где полным-полно свирепых лесных зверей?
– Не знаю, Мурзик. Может, написать отцу с просьбой прислать мне экипаж, да хоть телегу? Или, может, попросить у сестры верховую лошадь?
– Мурр, а где я поеду?
– Я посажу тебя в корзину, которую привяжу к седлу вместе с припасами.
– Вот так дела! А скворец что будет делать?
– Летать над нами и путь указывать.
– Вот всегда так: один порхает, а другой должен ползать по грязи.
– Не печалься, котик, дождёмся весны – утро вечера мудренее.
Но Мурзик упрямился, в отличие от весело щебетавшего скворца:
– Мурр, а может, здесь останемся, так сказать, пустим корни. Дом построим в три светлицы – тебе, мне и птице, чтобы отдельно от нас чирикала, да и хозяйство заведем? Кормят тут на удивление сытно, да и не обидят, коли у нас в приятелях сам Змей-Горыныч ходит, а?
– Домой хочу, по няне скучаю, по отцу… Сердцем чую, что он в опасности, как пить дать, Анфиска что-нибудь устроила… А гусельки были бы нам подспорьем: вот принесли бы их – и все ахнули, какая Варвара удалая, любого доброго молодца за пояс заткнёт. Сам бы царь-батюшка подивился, какая я выросла умница да разумница. Глядишь, начал бы хоть изредка прислушиваться ко мне: я ведь, вон, сотни книг прочитала, все созвездия на небесах знаю и определяю на глаз каменья разные, что в горах упрятаны, да много чего ещё повидала.
– Вот если бы за чтение твоих книг платили золотом или хотя бы задаром сливки наливали – вот было бы дело. А так – захудалый купчишка прикупил в глухой деревне зерно по рублю за пуд, в город привез и по два продал – вот и вся хитрость. Что ему твои звезды да камни? Хорошо хоть перед сном всякие небылицы слушает да с женой на праздник для потехи распевает песни.
– А еще зовёшься мудрым котом! Да чтобы золото добыть, сперва сто книг прочитай и узнай, где его найти.
– Так и быть, обучусь грамоте и все наши похождения запишу. Только давай здесь поживем годок-другой. Страсть как хочется сливок напиться вдоволь.
– Не могу я здесь оставаться, Мурзик. По ночам черный хлебушек и блины снятся, да квас с пирогами…
***
Одолев дорожную распутицу, в Дракобург воротился еле-еле живой Ефим. Позади остались сотни верст осенних дорог. Сквозняки в пути его добили, и теперь он с трудом ходил и все мечтал поскорее прогреться на печке, чтобы поправить здоровье. Вручив послание от царицы Анфисы в руки герцогине, он хотел уж было отправиться к Варваре, как Лидия, заметив на письме печать и подпись только мачехи, ехидно спросила:
– А что с моим ненаглядным батюшкой стряслось, отчего нету его росписи?
– Так, ваша светлость, известное дело – хворает царь-батюшка.
– И что с ним? Простыл или животом мается? Почему не сказываешь, что утаиваешь?
– Царица Анфиса, значит, всем объявила, что грусть-кручина его одолела. Царь из своих палат, стало быть, даже носа не кажет, никого не принимает и видеть не хочет. Всем теперь сама царица заправляет, над всем владычествует, а мы ей вынужденно повинуемся. А царевич Епифан еще мал годами, да и разумом еще совсем дитё-дитём…
– А вы сами царя-то когда в последний раз видели?
– В прошлое воскресенье, на службе в храме. Только туда и выходит, а то ведь подданные тревожатся. Без царя жить никак нельзя: народ разбалуется без порядка-то, разбои и грабежи начнутся…
– А где братья мои любезные – Иван да Василий, в столице или еще где?
– Царевичи, как прежде, в далёких крепостях службу несут.
– Вот так дела! Ну да ладно, иди, Ефим, что с тебя взять-то.
***
После правительницы оправился писарь прямо в покои к Варваре. Постучался и весьма подивился, увидев перед собой совсем иную царевну, чем ту девицу-огородницу, что еще не так давно тряслась с ним в одной карете на ухабах. Ныне она неспешно оглядела визитера, и ее строгий взгляд словно насквозь пронзал дьяка. Варвара молчала, сжав крепко-накрепко губы, словно едва сдерживалась, чтобы высказать гостю в лицо всё, что о нем думает.
Ефим почувствовал на сердце холодок и сразу бухнулся прямо в ноги:
– Простите, ваше высочество, что мнил, будто вы пропали, и самоуправно вернулся к вашему батюшке да донёс ему печальную весть. Оттого, видно, день и ночь страдаю – ломотная боль в пояснице мучает, еле-еле душа в теле.
– Прощаю, Ефим, в том не твоя вина. Поднимайся. Для чего прибыл на сей раз? Кто тебя послал и с чем? Сызнова порочить моё имя всякими небылицами или еще что страшное задумали? Может, желаете меня извести?
– Никак нет! Сама царица отправила: говорит, езжай, помогай во всем дорогой Вареньке! Она в путь – и ты с ней, она в плаванье – и ты за ней, она в огонь – и ты рядом! Подсоблять вам, ваше высочество, во всём стану. А еще доставил богатую казну на всякие девичьи расходы да шелка и наряды. И вот вам письмецо от царицы.
– Что же ты тянул? Давай поскорее.
Варя сломала печать и развернула послание:
«Дорогая Варенька, мы с твоим отцом и братом Епифаном весьма возрадовались, когда узнали от верных людей, что ты жива и здорова, о чем немедля объявили в нашем царстве-государстве. Вот только одна беда – царь с тех пор принялся запираться от всех в своих палатах и, почитай, совсем отошел от дел государевых. Но мы пригласили немало лекарей и знахарей, и царь-батюшка непременно поправится. Верим, что заграничная поездка и далее пойдет тебе только на пользу, и ты привезёшь нам волшебные гусли-самогуды, что сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют. Дьяк Посольского приказа Ефим и кучер – в твоей власти, как и казна на всякие расходы. Пиши нам почаще. Царица Анфиса самолично руку приложила».
– Ефим, поведай, что стряслось с моим батюшкой?