Владимир Фриче – Трагикомедия индивидуализма (страница 2)

Масса олицетворялась для него незаметно в образе ее спасителя — в образе Христа.

Против Него Ницше всю жизнь боролся с каким-то глухим остервенением. Через все его сочинения кровавой нитью проходит эта непримиримая вражда к Галилеянину.

Но то была последняя вспышка бессильной злобы — накануне падения. Гордый дух аристократа-индивидуалиста сломился в борьбе, и он, повидимому, уже готовился пасть ниц перед Христом, как тень ночи навсегда окутала его мозг, отравленный манией величия: и только безумие спасло его от необходимости признать себя побежденным, склониться перед великой народной массой, образующей собою тот камень, на котором созиждется церковь будущего, оснуется царство Божье на земле. Но за ним шли послушные и восторженные его многочисленные ученики.

Известный шведский писатель М. Стриндберг был в ранней молодости убежденным демократом, как вообще вся скандинавская молодежь, выросшая под непосредственным влиянием демократических реформ шестидесятых годов: тогда юноши-студенты, задававшие тон в умственной жизни родины, бредили мужиком, протестовали против знати, смеялись над романтизмом. В известных лекциях Брандеса о главных течениях европейской литературы в XIX веке нашла эта демократизация скандинавского общества свое лучшее идеологическое выражение. Талантливейшие писатели Норвегии, Швеции и Дании (Ибсен и Бьернсон, Килланд и Драхман, Шандорф и Якобсен) говорили исключительно о социальном вопросе, о женской эмансипации. Молодой Стриндберг невольно проникся господствовавшим в литературных кружках боевым настроением. В своих ранних произведениях он твердил о вырождении высших слоев общества, проповедовал необходимость служения массе.

В начале восьмидесятых годов познакомил Брандес скандинавскую публику с философиею Ницше, и скоро увлечение аристократическим индивидуализмом приняло характер такой же повальной эпидемии, как десятилетием раньше увлечение социальным альтруизмом. И Стриндберг превратился из „герольда коллективизма“, как он себя называл, в мрачного апостола Заратустры. Он вспомнил, что и в его жилах течет дворянская кровь. Он решил, что только аристократия, а не народ, способна обновить разлагающийся мир. Старое дворянство, правда, идет к закату. Но на его обломках возникает новая аристократия, „аристократия мозга и нервов“. Она имеет двух страшных врагов: женщину и рабочего, феминистку и пролетария. И против них он восстает, со всей силой своего мрачного красноречия, захлебываясь от злобы, дыша местью.

В наши дни на всем западе нет ни одного писателя, который ненавидел бы женщину так страстно, так беспощадно. В каждом слове, которое он о ней произносит, в каждом штрихе, которым он ее рисует, постоянно слышится угрюмая фраза Заратустры „Презирай женщину“ (Verachte das Weib).

Стриндберг усматривает в любви и в браке только замаскированную форму борьбы за власть. Если мужчине не удастся поработить женщину, то женщина непременно поработить мужчину. Так можно формулировать основную мысль его потрясающей трагедии „Отец“. „Ты меня ненавидишь?“ — спрашивает один мужчина свою жену. „Да, иногда, именно когда ты мужчина“. „Стало быть это в своем роде расовая ненависть”. — „Что ты этим хочешь сказать?“ — „Я чувствую, что кто нибудь из нас должен погибнуть в этой борьбе“ —„Кто же?“ — спрашивает жена. „Тот, кто слабее“. — „А сильный прав?“ — „Разумеется, как всегда, ему принадлежит власть!“ — „Ну, в таком случае я права!“ — говорит жена, торжествуя. И муж, выбитый из своей позиции, произносит обвинительный акт против всех женщин в мире. „Вы все были моими врагами — моя мать, которая не желала меня родить, моя сестра, которая требовала, что бы я ей подчинялся, моя дочь, когда ей приходилось выбирать между отцом и матерью, а ты, моя жена, ты была моим злейшим врагом, ты мучила меня до тех пор, пока я не остался лежать на дороге, без признаков жизни.“

И всегда, когда Стриндберг говорит о женщине, он положительно задыхается от какого-то стихийного отвращения. Когда профессор Тёрнер, герой романа „Чандала“, целует дикую красавицу-цыганку, он испытывает такое чувство гадливости, словно он держит в своих объятиях зверя. Когда философ Борг, герой романа „У открытого моря“, идет на свидание с самой заурядной барышней-мещанкой, он не может отделаться от мысли, что „готов совершить преступление“. Здесь постоянно слышатся слова Заратустры: „О, если бы мужчина и женщина знали, как чужды они друг другу“.

Но особенно страстно ненавидит Стриндберг феминизм, „этот великий шантаж“, как он выражается, „вспыхнувший в Скандинавии после того, как прошумела на сцене пьеса известного синего чулка в мужском костюме“ (т.-е. „Нора“ Ибсена). Против эмансипации он направил автобиографический роман „Исповедь глупца“, одно из самых ядовитых и сильных произведений современной европейской литературы, где на пространстве четырехсот страниц рассказана с непримиримой враждой простая история о том, как вырождающаяся аристократка отравила жизнь своего мужа-писателя. Стриндберг протестует здесь против стремления женщины к экономической самостоятельности. „Женщина еще не есть раба, — говорит он, — если муж ее содержит, если она находится под его юридической защитой“. Он вооружается и против ее стремления к умственной равноправности. „Женщина в интеллектуальном отношении бесконечно ниже мужчины. Она бесполезна в ходе цивилизации.“ Эмансипация, по его убеждению, „шаг назад“, „явное безумие“, „глупая мечта романтиков-социалистов“. „Эти люди, — негодует он, — хотят свергнуть с престола царя вселенной, создавшего все блага культуры, творца искусства и изобретателя ремесл, чтобы возвысить глупую женщину, которая за немногими исключениями не участвовала в культурной работе.“ „Если я подумаю, что эти представительницы бронзового века, эти полуобезьяны-получеловеки добьются когда-нибудь власти, тогда во мне накипает бешенство.“ „Нет, женщина не больше и не меньше, как вещь, необходимая для мужчины. Она не имеет никакого права требовать равенства, потому что она только в количественном отношении составляет другую половину человечества; в действительности же, как умственная сила, она имеет значение лишь одной шестой. Так пусть же мужчина остается господином.“ С такой же непримиримой ненавистью восстает Стриндберг против народа, против рабочей массы.

Научные интересы привели профессора Тёрнера, героя романа „Чандала“, в семью первобытных цыган. Ходячее воплощение ума и знания, аристократ „мозга и нервов“, нечто среднее между „intelligence supérieure“ Ренана и „сверхчеловеком“ Ницше он очутился, таким образом, среди людей низшей расы. С ужасом замечает он, как постепенно он перенял у цыган их жесты и привычки, их манеру говорит и поступать. Он, исключительная натура, смешался с грязною толпою. И в душе профессора поднимается страшная ненависть к тупой массе. Он спешит спасти свою самобытную личность от унижающего влияния среды. Он не очень разборчив в своих средствах. Помощью волшебного фонаря он доводит своего главного противника, суеверного цыгана, до умопомешательства! Когда профессор снова сидит в своем кабинете, он углубляется в чтение персидских законов Ману и находит в них подтверждение своей ницшеанской религии, превращающей толпу в бездушный пьедестал, на котором одиноко и гордо стоят цари вселенной, „аристократы мозга и нервов“.

„Мудрый Ману начертал новый закон. Помощью железного гнета хотел он создать расу униженных рабов, которая, как навоз, удобряла бы почву для благородного племени арийцев, дабы оно могло каждое столетие подарить миру один цветок, подобный цветку алоэ. Пусть потомки Чандала (сына профессора от цыганки) питаются только вонючим чесноком и луком. Пусть никто не принесет им ни хлеба, ни воды, ни огня, ни плодов. Пусть они утоляют жажду из мутных болот. Пусть они не умываются и не строят себе домов. Пусть украшением им служит железо, одеждой — лохмотья покойников, а божеством — злой демон.“

Таким же страстным презрением к толпе проникнут другой роман Стриндберга: „У открытого моря.“ Герой, философ Борг, принадлежит к тому же типу „аристократов мозга и нервов.“ Отец его — потомок старой дворянской фамилии — был топографом. Когда ему приходилось прокладывать туннели, взрывать скалы и высушивать болота, он чувствовал себя творцом-волшебником, призванным вновь устроить землю, пересоздать вселенную. И Борг унаследовал от отца эти властные инстинкты. В студенческие годы он уже воображал себя реформатором. Он видел со скорбью, как современное человечество возвращается вспять, к посредственности, к стадности. Он поспешил набросать проект о новом государственном строе, основанном не на демократическом принципе. Во власти парламента, состоящего из представителей народа, находится только собирание сведений, касающихся разных сторон экономической и общественной жизни. Разработкою этого материала, т.-е. собственно управлением страны, занимается совет, составленный из немногих ученых специалистов, аристократов „мозга и нервов.“ Сам Борк старается воспитать себя до этого высокого типа. Он живет анахоретом-отшельником, среди пустынных скал и диких шхер, сливаясь с природой в пантеистическом восторге, чуждаясь ненавистной толпы. Он знает, что ее „вражда спасет самобытность его личности, тогда как ее дружба затянет его в грязное болото.“ Но в борьбе с плебейской массой философ гибнет: он сходит с ума.