Владимир Фриче – Трагикомедия индивидуализма (страница 1)

Владимир Максимович Фриче

Трагикомедия индивидуализма

I.

В недавно вышедшем романе немецкого писателя Шляфа „Третье царство“ изображена поучительно и беспощадно трагикомедия современного индивидуалиста.

Молодой провинциал Конрад Лизеганг приезжает в столицу, чтобы поступить в университет. Он поселяется в одном из бедных предместий, где небо постоянно хмуро от фабричного дыма, ютятся жалкие лачуги и мелькают изнуренные фигуры работников и работниц. Перед его окном раскинулось темное царство труда, нищеты и рабства. И молодой человек уверовал всем сердцем в идеал крайней левой демократии: он дал себе слово служить самоотверженно рабочему народу, отвоевать ему права личности и блага цивилизации.

Годы прошли.

Конрад Лизеганг окончил университет, выдержал экзамен на доктора и получил небольшое наследство. И зажил он беззаботным, обеспеченным рантье. Правда, в начале он только с трудом мирился с той несправедливостью, которая отравила современное общество. Но, ведь, он недаром кончил философский факультет. В пантеизме он нашел превосходное средство успокоить свою совесть. Для человека, который стоит на высоте пантеистического миропонимания, нет принципиального различия между добром и злом: он видит в них только разные проявления одной и той же мудрой стихии, считает их одинаково необходимыми элементами мировой жизни. Для пантеиста нет социального вопроса. Так помогла философия молодому человеку стать по ту сторону добра и зла. Отныне он считал себя в праве спокойно игнорировать те язвы общественной жизни, которые его раньше так глубоко тревожили. Отныне он считал себя в праве жить исключительно во имя собственного блага, для развития своей личности: из демократа-социалиста он превратился в аристократа-индивидуалиста.

И философ-рантье углубился в чтение Апокалипсиса с его загадочной мечтой о третьем царстве, увлекался проповедью 1901 г. Заратустры о грядущем сверхчеловеке и приходил в восторг от повести Мопассана „Horlà“, где нарисован грандиозный образ новой жизни.

Теперь он сосредоточил свое внимание на том, чтобы в себе самом создать эту мистическую душу, всеобъемлющую, все постигающую, все побеждающую.

И он достиг в этом направлении удивительных результатов: он видел, чего никто не видит, и переживал, что никому не суждено испытать.

Порою он ясно и отчетливо представлял себе, как из темного лона нирваны выплывает в вечных перерождениях необъятный реальный мир, т. е. он на мгновение сам становился творцом вселенной. Иногда он замечал, как его душа покидает тело и на его глазах переселяется на другую планету. И многое иное он ощущал, что навсегда останется тайной для большой массы, проливающей в безнадежном труде свой пот и свою кровь.

Но молодой индивидуалист и сам хорошенько не знал, что делать с этой новой душой, куда употребить свои необычайные силы. Он чувствовал себя одиноким и лишним. Пытался он было отбить у друга невесту, чтобы наглядно доказать превосходство своей демонической натуры; но он потерпел поражение. Он и сам сознавал, каким он стал смешным и жалким. Уж не сбился ли он с пути? Жутко и холодно становилось ему на высотах самодовлеющего индивидуализма. И вдруг вспомнились ему студенческие годы, бедное предместье с жалкими лачугами, небо, постоянно хмурое от фабричного дыма, изнуренные фигуры работников и работниц. Невольно пошатнуло его назад к идеалам юности. Хотелось ему снова встать в ряды обездоленной массы, чтобы сражаться под знаменем справедливости и правды.

Но было поздно.

Он слишком долго дышал воздухом эгоизма, чтобы сойтись с народом на почве страданья и борьбы. Он искал его уже не на пашне за плугом, не в мастерской за машиной, а в кабачках и притопах, не в храме труда, а в клоаках разврата.

Но и здесь, в низинах социальной ямы, ему становилось жутко и холодно, как раньше на вершинах аристократического индивидуализма.

Он понял, наконец, что потерял дорогу. Он понял, что не угадал коренного смысла современной жизни.

И Конрад Лизеганг пустил себе пулю в лоб.

Биография этого молодого человека, превратившегося из демократа в индивидуалиста и избежавшего только путем самоубийства бесповоротного падения, может служить как бы эпиграфом к духовной жизни всех тех писателей и мыслителей, которые во имя своей личности готовы забыть и поработить массу.

II.

И тем не менее, быть может, ни одно столетие не было так богато поэтами-индивидуалистами и философами-индивидуалистами, как минувший век.

Упрямо и гордо провозглашали они суверенитет личности, самодержавную власть индивидуума или же небольшой группы натур, родственных по происхождению и настроению, взирая с отвращением на невежественную толпу, обязанную им рабски служить.

Если ближе присмотреться к их философии, то за ней нетрудно уловить мировоззрение определенных общественных классов.

Иногда, напр., индивидуализм является идеологией буржуазии. Если он носит охранительный или защитительный характер, как у французского писателя Барреса, то за ним скрывается протест мелкого буржуа против стесняющей его экономической деятельности. Если он, напротив, проникнут таким агрессивным или хищническим настроением, как у немецкого философа сороковых годов М. Штирнера, то за его маской прячутся идеалы крупных капиталистов-эксплуататоров. Мы остановимся здесь на двух других типах, очень близко соприкасающихся, на индивидуалисте-интеллигенте и индивидуалисте-аристократе, и потому, что они ярче, и потому, что они нам понятнее. Флобер и Ренан являются самыми интересными представителями первой категории. В эпоху торжествующей демократии, когда политическая власть находилась в руках мещан-капиталистов и грозила перейти в руки рабочей черни, они оба хотели передать бразды правления небольшой группе „рыцарей духа“, царей ума и знания.

Флобер страстно ненавидел демократию с ее нивелирующими тенденциями: „она уничтожает индивидуальность“, „она губит Францию.“ Только еще новая интеллектуальная олигархия — нечто в роде касты мандаринов — способна, по его мнению, остановить вырождение родной страны. „Наш единственный исход — писал он Ж. Занд — состоит в том, чтобы образовать касту мандаринов, если они только люди знающие. Народ, этот вечный рудокоп, обязан занимать на лестнице социальной иерархии низшее место, ибо он представляет из себя просто — число, массу. Франция немного выиграет, если несколько мужиков научатся читать, а такие люди, как Литтре или Ренан, для нее незаменимы.

Идеал Ренана очень похож на взгляд Флобера. Он также убежден, что демократия не осчастливила человечество, не подвинула его вперед на пути прогресса: „она портит расу.“ Массы всегда коснеют в невежестве, а природа стремится „к торжеству разума“ Человечество обязано поэтому стараться, чтобы всегда были люди вроде языковеда Боппа или естественника Кювье. Вот эта олигархия ученых и призвана властвовать, как некогда в Индии царила каста брахманов. В тот день, — говорит Ренан в одном из своих философских отрывков, — когда небольшая кучка людей, одаренная разумом (privilégiés de la raison) найдет средство, способное уничтожить вселенную, их власть была бы обеспечена. Они царствовали бы над миром помощью страха: они были бы настоящими богами, потому что в их руках находилась бы жизнь людей.

В одной из своих философских драм Ренан нарисовал портрет такого сверхчеловека знания, такой „intelligence supérieure“ в лице волшебника Просперо, который наукою подчинил себе вселенную, царствуя над духами; но цивилизованный им Калибан — т.-е. народная масса — сверг его с золотого престола. Только один Ариэль — гений разума — остался верен развенчанному царю-ученому, скорбя, что под грязным скипетром Калибана минует навсегда эра красоты, изящества и благородства. Волшебник Просперо, лишенный власти, это Флобер или Ренан, мечтающие поработить массу в угоду членам академии и профессорам Сорбонны.

К этому интеллигентному индивидуализму тесно примыкает индивидуализм аристократический; он достиг своего апогея в философии Заратустры.

Ницше не был, конечно, идеологом старого дворянства или прусского юнкерства. „Не гордитесь тем, откуда вы пришли, а тем, куда вы идете!“— говорит Заратустра. „Не то важно, что вы служили государству и были оплотом существующего порядка. Не то важно, что ваши предки шаркали ножкой при дворе и научились стоять по целым часам в пестрых костюмах, как птица-фламинго в неглубоких болотах. О, мои братья аристократы! смотрите вперед, а не назад“. Но Ницше считал дворянское происхождение все же непременным условием при образовании новой умственной аристократии. Он и сам постоянно подчеркивал, что в его жилах течет кровь польских графов. Дворянские симпатии философа проглядывают как в его ненависти к французской буржуазии и немецкому бюргерству, так и в его презрении к мыслителям-плебеям вроде Сократа или Д. Штрауса, так, наконец, в его увлечении римским патрициатом, провансальскими трубадурами, итальянскими кондотьерами эпохи Ренессанса и „последним великим европейцем“ Наполеоном. Ницше считал лучшим общественным строем те первобытные аристократические общины, когда воинственное племя, завоевав мирных пастухов или кочующих купцов, превращало их в рабов, предписывало им законы, эксплуатировало их труд, их время и здоровье. К этому первобытному состоянию хотел бы он вернуть современную Европу, отдать ее в руки нескольких аристократов-варваров, которые принимали бы с спокойной совестью жертвы от бесчисленного множества людей, униженных и подавленных, превращенных в орудия, в рабов. Ницше обрушивается поэтому с пеной у рта на торжествующую демократию, которая есть, по его мнению, „типическая форма разлагающегося государства“. Ницше не желает признавать также и простого народа. Он искренно скорбит, что рабочему даровано право коалиции и голос в политических делах: вместо того, чтобы сделать из него раба, китайца, в нем воспитали чувство личного достоинства, дух протеста. Ницше смеется и над мечтой социалистов о таком обществе, в котором исчезнет принцип эксплуатации: „это все равно, что придумать жизнь, которая не знает отправлений организма,“ Он бранит вождей народа „тарантулами“, философствующими „идиотами“, „собаками“. Ницше вооружается и против женской эмансипации, отчетливо понимая ее связь с демократическим движением. „Никогда слабый пол не пользовался таким почетом, как теперь,“ — говорит он, — „это отличительная черта демократического направления“. „Там, где промышленный дух вытеснил аристократический и милитаристический, женщина стремится к правовой и экономической равноправности приказчика“-Эмансипация для него признак „вырождения“, „симптом притупления женских инстинктов“. Женщина не должна заниматься литературою, наукой, политикой. Пусть она не забывает, что она „собственность мужчины“, „существо, предназначенное для рабства“. Только „ученые ослы мужского пола“, „развратители женщины“ могут воображать, что образование создает высший женский тип: его нужно искать на востоке. Так как Ницше происходил от предков, которые в целом ряде поколений были пасторами, и сам он в юности мечтал сделаться священником, то его протест против демократии с ее идеалами братства и равенства принял с течением времени религиозную окраску.