Владимир Федоров – Дорога теней. Центр (страница 2)

Ночь не приносила покоя. Каждые шорох и скрип в старом доме казались громче обычного. Я лежал, прислушиваясь к звукам за стенами, пытаясь понять – враг ли это, или просто ветер играет с обломками. Сердце билось чаще, руки сжимали штык-нож крепче. Время от времени доносились редкие выстрелы где-то далеко – как напоминание, что опасность не ушла, а лишь притихла. Вдруг, резкий скрежет на полу заставил меня вздрогнуть. Я мгновенно сел, взгляд метнулся в сторону звука. Из тёмного угла появился серый кот – худой, с перепуганными глазами, словно он тоже прятался от этого мира. Кот осторожно подошёл, остановился, и, заметив меня, тихо замяукал. Я медленно протянул руку, и животное, несмотря на страх, подошло ближе, трясь о мою ладонь. В этот момент казалось, что даже в самой тёмной ночи можно найти хотя бы немного жизни и тепла. Я снова устроился на соломе, но теперь с котом рядом. Сердце немного успокоилось, но настороженность не исчезла. В любой момент дверь могла распахнуться, и тогда всё решит один выстрел. Так прошла ночь – напряжённая, холодная, наполненная тишиной и страхом. Но я выстоял.

Утро наступило тихо и холодно. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в бледно-жёлтый свет. Я проснулся, осмотрелся – кот свернулся клубком у моей ноги, осторожно фыркая от голода. Достал из рюкзака сухпаек, разделил немного еды с ним. Кот аккуратно принял еду, мурлыкнул, словно благодарность. Как будто знал – мы теперь вместе в этой пустоши. После завтрака кот резко вскочил и, пробежав через заваленные досками окно с разбитым стеклом, исчез в зарослях за домом. Я смотрел ему вслед, понимая, что даже в этом мире каждый ищет своё укрытие. Я собрал вещи, проверил автомат и рюкзак, открыл дверь и сделал шаг наружу – и тут же застыл. На меня направили ружьё.

– Опа, це, пацаны! Смотрите, бравый вояка ещё и с валыной! – раздался голос.

Несколько фигур вынырнули из-за угла дома, внимательно меня разглядывая. В их глазах читалась смесь удивления и настороженности. Передо мной стояли трое – типичные мрази, каких война выбрасывает на поверхность, как муть со дна. Главный – тот, что держал ружьё – был лет тридцати, щетинистый, с опухшей рожей, в грязной куртке «Адидас» поверх бронежилета без плит. На шее цепь, на поясе охотничий нож и сломанная рация. В зубах сигарета, взгляд наглый. Второй – долговязый, худой как жердь, с убитым ПМом за ремнём и самодельной татуировкой на шее. Видимо, гопник в прошлом, теперь —мародёр. Третий был совсем молодой, но уже с гнилью в глазах. Волосы обриты налысо, на груди – нацепленный чужой жетон, скорее всего, снятый с убитого солдата. В руках – строительный лом, как будто игрушка. Все трое смердели потом, спиртом и отсутствием совести. Улыбки были хищные, голодные.

Главный прищурился, обвёл взглядом мой автомат.

– Ну чё, командир… – начал он с фальшивой дружелюбностью. – А не тяжело одному с таким добром ходить? Мы бы помогли, по-братски…

Я стоял молча, оценивая расстояние, обстановку, шансы. Без резких движений. Пока. Я не ответил. Только сделал полшага назад, прикрывшись дверным косяком. Автомат был на предохранителе, но палец уже лежал на защёлке.

– Э, ты это… не нервничай, брат, – протянул долговязый, – а то не успеешь и моргнуть.

Главный покачнул стволом ружья, как бы намекая, что он тут закон. Лицо его растянулось в ухмылке.

– Всё же просто: валыну на землю, рюкзак сюда, и идёшь себе дальше, куда шёл. А может, и не идёшь.

Все трое заржали словно кони, обнажая гнилые зубы. Я перевёл взгляд с него на молодого с ломом. Тот переминался с ноги на ногу, как будто ждал команды. Он явно был на взводе. В одно движение скинул автомат с плеча, щёлкнул предохранителем и ударил прикладом по босяку – с поднятым стволом. Ружьё противника дёрнулось вверх в ответ, выстрел ушёл в воздух. Я шагнул вперёд и с разворота ударил его плечом, вбивая в стену. Раздался крик – долговязый кинулся с ножом. Я успел оттолкнуть главного, но нож всё же зацепил бок – неглубоко, скользко, как удар кочерги. Боль вспыхнула сразу, но адреналин душил её. Я вбил приклад в грудь долговязому, тот охнул и осел. Молодой метнулся с ломом, но я был быстрее – короткая очередь ударила ему под ноги. Земля вздыбилась, и он остановился подняв руки вверх.

Главный выл, держась за плечо. Я навёл на него ствол:

– Бросай.

Тот послушно выпустил ружьё, поднял руки.

– Спокойно, мужик! Всё же по-хорошему хотели!

– Поздно по-хорошему, – выдохнул я.

Я не убивал их. Просто взял ружьё, выкинул патроны в кусты, а самого главного – пнул под зад, чтобы шёл прочь. Они ушли. Я остался стоять у двери, тяжело дыша, с кровью на рубашке. Кот снова вынырнул откуда-то и тёрся об ногу, будто ничего не случилось. Я присел на порог, прижал к боку повязку из бинта, оставшегося в аптечке. Жив. Пока что. Я сидел на крыльце, стиснув зубы. Рубашка на боку быстро темнела, ткань прилипала к коже, будто чужая. Рука дрожала, но я заставил себя достать аптечку. Остался один бинт, пачка салфеток и флакон йода, залитый наполовину грязью. Снял китель, нащупал рану. Неглубоко. Скользящий рез, нож соскочил, иначе был бы готов. Протёр салфеткой, хлестнул йодом – глаза помутнели от боли. Замотал наспех, стянул потуже, натянул рубашку обратно. Кот прыгнул рядом, сел на подоконник и принялся вылизывать лапу, как ни в чём не бывало.

– Ты бы хоть помог, серый, – пробормотал я. – А то только жрёшь да царапаешься.

Он мяукнул в ответ и сиганул обратно в дом. Я прошёлся по комнате, проверил, не оставил ли чего. Всё было на месте: рюкзак с сухпаем, фляга, нож в ножнах, автомат – мой старый, тёмно-серый АК-74, местами потертый до металла, но всё ещё работавший без осечек, как и положено настоящей машине войны. Казалось, что он прожил с этой войной дольше, чем я. Кот снова показался – просочился из подпола через какую-то щель и выскочил наружу первым. Я, проверив, не поджидает ли кто снаружи, вышел следом. Боль в боку тупо пульсировала, но терпимо. На небе уже разгорался день. С востока поднималось солнце, и дорога до Шахт, казалось, звала вперёд. Я поправил рюкзак, провёл ладонью по лицу, вздохнул – и пошёл. Ещё три километра. Ответы ждали впереди. Шёл медленно, стараясь не раздражать рану. Дорога серела, потрескавшийся асфальт местами покрывался мхом, кое-где дорогу перерезали корни деревьев, будто лес начал наступать обратно. Указатель, накренённый, заросший бурьяном, всё ещё стоял:

Шахты – 3 км.

С каждым шагом сердце билось всё сильнее. Не от усталости – от напряжения.

Что я там увижу? Людей? Власть? Слухи, слухи, только слухи. Командования нет, связи нет. Только обрывки слов от тех, кто пробегал мимо, кто выживал, как мог. Кто говорил, что всё рухнуло. По дороге попались первые признаки жизни – перевёрнутый автобус, который уже давно слетел с дороги – покрытый пылью и ржавчиной. Брошенные машины. Но никаких людей. Наконец, за очередным поворотом открылась панорама. Шахты. Город раскинулся внизу, как на ладони. Частный сектор, панельки дальше, несколько обгорелых зданий. Никакого дыма, никакой стрельбы. Просто… тишина. Ненормальная. Густая. Вязкая. Я присел за отвалом земли, достал бинокль. Осмотрел улицы. Никого. Ни прохожих, ни машин, ни дымка над трубами. Только пара окон светились солнечными бликами. Может, живые? Может, ловушка? Я снял автомат с предохранителя, вздохнул и пошёл вниз, к окраине. Осторожно, по краю, через кусты. Вниз – в город-призрак. Я спустился по склону и увидел выцветшую, потрескавшуюся табличку «ул. Дачная», едва различимую под слоем пыли. Тишина стояла такая, что слышно было, как камешки перекатываются под подошвами. Где-то далеко стрекотал одинокий сверчок. Больше – ничего. С левой стороны, через дорогу, высился одноэтажный автоцентр Nissan. Когда-то наверняка был стеклянный, чистый, сверкающий. Теперь – пустая коробка. Витрины разбиты, осколки валяются по асфальту. Внутри – ни одной машины. Пусто, как будто все выкатили разом… или угнали. На фасаде виднелись следы огня – копоть растеклась по белым панелям, будто разрисовали углем. Дверь наполовину выломана, кто-то пытался открыть ломом, может, искал убежище или топливо. Я перешёл на другую сторону, остановился у входа.

– Кто-то тут был. Не так давно. —прошептал я себе. Следов на земле не видно, но интуиция – эта старая, фронтовая – подсказывала: я не один.

Вошёл внутрь, держа автомат наперевес. Прошёл по пустому залу, мимо опрокинутой стойки администратора. Бумаги валялись по полу, некоторые из них были обведены жирными кругами – списки, документы, чёрт его знает. Пыль. Только пыль и тишина. Вдруг – щёлк. Где-то в глубине здания что-то упало. Может, крыса. Может, ветер. Может, кто-то другой. Я замер, присел у стены, вслушиваясь. Ничего. Через минуту вышел обратно на улицу. Солнце уже было высоко, припекало. По лбу катился пот, бок тянул от раны, но я шёл дальше.

По пустым улочкам я добрался до улицы Маяковского. Здания здесь стояли плотнее – двух- и трёхэтажные кирпичные дома, заросшие палисадники, металлические ворота, частично перекошенные. Где-то, на уровне второго этажа, в окне болтался тюль, лениво колыхаясь от сквозняка. Всё выглядело… слишком спокойно. Я свернул за угол, шагал вдоль облупленного забора, как вдруг —