Владимир Федоров – Дорога теней. Центр (страница 1)
Владимир Федоров
Дорога теней. Центр
Дорога теней. Центр.
Аннотация
Война сожгла мир, оставив лишь пепел и мёртвую тишину. Казах, солдат, чьё сердце бьётся ради жены и дочки в далёком Томске, пробивает путь через руины России, где каждый шаг – бой. Москва, город-призрак, дышит угрозой: тени с горящими глазами крадутся в её переулках, их когти режут асфальт, а мародёры с ржавыми стволами охотятся за последними крохами жизни. Рядом – Фантом, верный напарник, чей взгляд остёр, как прицел его винтовки, и чья воля крепче стали. Вместе они идут через выжженные улицы, где пустота страшнее пуль, а каждый поворот таит засаду. Дорога – это тропа через кровь, гарь и предательства. В мире, где тени и люди одинаково голодны, Казах сражается не только за семью, но и за то, чтобы остаться человеком. Дойдут ли они до цели, или тьма поглотит их, как всех?
Глава 1. Остались только пепел и направление
Я давно перестал считать дни.
Утро от вечера отличалось только оттенком дыма на горизонте: серый – значит, где-то снова жгут склады, красный – горят люди.
Сидел у разбитого КамАЗа, грел ладони о ещё тёплый металл. Внутри пусто – ни топлива, ни еды, ни патронов. Только обгоревшие сиденья, пара гильз и свежие тёмные пятна крови на потолке кабины.
Меня зовут Казах. Не по паспорту – по позывному. Родился в Казахстане, вырос в Сибири, в семье рабочих. Молодость прошла на стройках: таскал кабель, бетон, гнал объекты в тайге и на юге.
Был прорабом на энергетике – терминалы, станции, подстанции. Везде пыль, бетон и график «шесть через один». Днём стройка, ночью бумажная работа. Жил в бытовке, засыпал с гарнитурой на шее. Утром – чай, вечером – синяк под глазом: кто-то не затянул болт, кто-то не проверил схему, кто-то чуть не сгорел.
Я знал, как включить свет в целый район. Но не знал, как выключить войну.
Когда объявили мобилизацию, пришёл повесткой. По возрасту ещё проходил. Комиссия – наспех.
– Боевого опыта нет? Ничего, научим. Ты же командовал? Вот тебе взвод. Справишься.
Через две недели мы уже были в посадке, в грязи, под свистом мин. Первый бой – как по учебнику, только учебник был на другом языке. Меня сразу накрыло не страхом, а липким, тупым недоверием.
Вокруг трещало, крошилось, воняло мясом. Я орал, отдавал приказы, стрелял, перевязывал. Автомат в руках дрожал, как пила, но я не выпускал его. По плану была ночная вылазка на ППД – передовой пункт противника. Выдвижение, обход, подрыв. Всё пошло не по плану. Нас засекли.
Мы вломились, как могли – сквозь огонь, по пояс в чьей-то крови. Когда всё кончилось, стояла тишина. Только мы и трупы. Из двенадцати выжили пятеро. Я – с прострелянным боком, почти без сознания.
Дали звание, медаль пообещали. Командование поблагодарило:
– Держись, герой.
Очередная двухнедельная вылазка в стан врага. Все прошло гладко, быстрее чем планировалось. Ждали подкрепления, но оно так и не пришло. Рации молчали. Командование не отвечало. Мы ждали, сутки, двое, трое. Прошла неделя, никто так и не ответил. Я принял решение выдвигаться в сторону временного пункта дислокации нашего батальона. И пошли…. Идти было долго, но нам не привыкать. Где-то вдали раздались звуки взрывов.
Мы встретили их случайно – трое, измотанные, с порванными шевронами и грязными повязками. Один тащил ящик с оборудованием, второй шёл, опираясь на автомат, третий – с пустыми глазами, весь в засохшей крови. Связисты, как оказалось, из инженерной роты, которой больше не существовало.
– Москва молчит, – сипло сказал тот, что опирался на автомат. – Штаб Южного округа тоже. Мы неделю ждали приказов. Потом пошли сами.
– Нам передали по цепочке: держать позицию до последнего. Только не уточнили – до последнего чего. И кто теперь «свой», непонятно, – добавил второй. Молодой, лицо обгоревшее, на плече кровавое пятно, но шёл прямо, без жалоб.
Третий, с позывным Лось, просто бормотал, глядя в сторону:
– Гвардия в Туле своих положила. Штаб разнесли. Центра больше нет…
Они остались с нами на ночь. Платон – тот, что с ожогом, – чинил рацию безуспешно. Лось молча точил нож. Сиплый уснул на ходу. Утром ушли – сказали, что идут к заброшенной ретрансляционной станции. Их силуэты растворились в тумане. Не знаю, дошли ли.
После этой встречи сомнений не осталось – нас бросили.
Мы остались. Те, кто слишком упрям, чтобы лечь. Без связи, приказов, цели. Ни снабжения, ни даже карты, куда ткнуть пальцем и сказать: «идём сюда».
Один день ты командуешь боем, а на следующий – прячешься в подвале, чтобы тебя не снял снайпер из бывших. Никто не пришёл. Никто не сказал: «Всё, парни, идите домой». Только тишина. Та, что давит на уши и заставляет сомневаться, было ли всё это на самом деле.
С остатками взвода мы вернулись на точку сбора после последнего задания. Конец октября – мокрый лес, глина по колено, пальцы едва нажимают на спуск. Ползли, тащили раненых опираясь на автоматы. Координаты, сброшенные перед началом вылазки, мы держали в голове как спасение: там свои, тепло, еда.
А там – выжженная земля, сгоревшие палатки, перевёрнутый штабной УАЗик. Пустота. Кто-то ушёл, кто-то не успел. Мы – опоздали.
Пробовали выйти на связь. Кричали в эфир, поднимали антенны, запускали ракету. Никто не ответил. Даже гудка – только шипение и мёртвый эфир. Тогда все поняли – всё. Осмотрели то, что осталось от точки. Не густо. Немного воды, еды и патронов. То, что было разделили на всех и стали ждать. Чего? Одному богу известно.
Двое суток отряд сидел в тишине. Потом один сказал, что у него мать в Омске, второй – что надо проверить дом в Орле, третий просто встал и пошёл вдоль дороги. Я не остановил, так же как они я не знал, что делать дальше. Не было инструкций насчет этого.
Они уходили по одному, максимум по двое. Не как дезертиры – как люди, уставшие быть мишенями. А я остался один. Не потому, что герой, а потому, что не знал, куда идти.
Где-то там, за тысячи километров, меня ждут жена и дочка.
Посидев пару часов в одиночестве, я поднялся, поправил автомат – старый, потёртый, но надёжный, как старый друг. Штык-нож на поясе, подаренный раненым земляком в первые мобилизации, напоминал о доме. Передо мной тянулись пустые поля. Впереди – дорога. Самый ближайший населенный пункт – это город Шахты. Именно туда я и направлюсь.
Я сделал первый шаг.
Глава 2. Шахты
Первые шаги по сырой земле казались легче, чем ожидал, но тело всё равно ныло после долгих дней без сна и отдыха. Предстоял путь длиной в 34 километра – от этой выжженной поляны до города Шахты. Я знал, что это не просто прогулка, а попытка выжить, найти хоть что-то человеческое, хоть какую-то надежду. Вдали, где-то за холмами, то и дело раздавались выстрелы – далекие, но тревожные. Может, свои? Или чужие? Кто сейчас стреляет, и почему? В голове роились вопросы, на которые не было ответов. Командование молчало, связи не было, а слухи от случайных отрядов, что пересекались на пути, были спутанными и пугающими. Никто точно не знал, что происходит, и куда всё движется.
Но эти вопросы не давали мне покоя. Лица родных всплывали в памяти – улыбка дочери, мягкий голос жены. Каждый шаг приближал меня к ним, к дому, к тому, ради чего стоило бороться.
Я должен дойти до них. Ради них я пройду через эту тишину, через страх и боль.
Двигаясь вдоль обочины, я следил за дорожными указателями – потёртыми, выцветшими, но всё ещё читаемыми. Они были единственным ориентиром в этом неизвестном мире. За каждым поворотом и километром – надежда на ответы. Ветер свистел в ушах, шуршал сухой листвой, напоминая, что в этом мире не место для слабых. Но я не был слабым. Не мог быть. Шаг за шагом, метр за метром, я оставлял позади всё знакомое и двигался к неизвестному, сжимая в руках свой Калашников и держа наготове штык-нож. День шёл к закату, и до Шахт оставалось всего три километра. Ветер стихал, а тени на полях становились длиннее и плотнее. Я знал – входить в город ночью слишком рискованно. Война научила меня одной простой вещи: тьма – не друг. Вдалеке, среди редких деревьев у дороги, я заметил небольшой домик – покосившийся, но ещё целый. Решил остановиться там, переждать ночь, восстановить силы. Подойдя ближе, я осторожно обошёл дом, осмотрелся вокруг, прислушался к звукам. Тишина. Никаких движений, ни шороха – словно сама природа затаилась. Дверь скрипнула, когда я медленно открыл её и вошёл внутрь. Помещение было небольшим и захламлённым, но сухим. Потолок, обшарпанный и местами покосившийся, держался на честном слове. Пол покрывала старая солома и трещащие доски. В углу стоял стол с несколькими пыльными банками, а у стены висела ржавая лампа без масла. Я быстро проверил окна и закрыл ставни, чтобы не пропускать свет и шум снаружи. Затем устроил себе лежанку из тряпья и соломы в углу – здесь я мог хоть немного спрятаться от любопытных глаз. Автомат положил рядом, прицел направил к двери, штык-нож – наготове в руке. Магазины аккуратно разложил в карманах куртки, чтобы можно было быстро достать. В такие моменты привычка военного берёт верх – никогда не расслабляться, всегда быть готовым к бою. Я сел на пол, снял рюкзак, достал немного воды и сухпай. Пока ел, внимательно слушал – каждый звук мог означать угрозу. Но ночь была тихой. Когда голод и усталость немного отступили, я устроился поудобнее, пытаясь не думать о том, что ждёт завтра. Закрыв глаза, я пытался найти сон – слабую передышку в этой бесконечной войне.