Владимир Еркович – Гио Пика: с юга на север. Авторизованная биография (страница 1)

Владимир Александрович Еркович

Гио Пика: с юга на север

© Еркович В., текст, 2025

© Шумилов И., фото на обложке

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

– Какой Сыктывкар? Ну какой еще Сыктывкар?! – в голове Гио крутились вопросы, наползая друг на друга, пока он шел по мокрому асфальту площади трех вокзалов, – Все в Москву едут, а я, наоборот, из Москвы!

Был конец сентября, но не та золотая осень, которой восхищался Пушкин и которую так любят мастера романтичных фотосессий. На дворе стояла самая мерзкая мразь из всех возможных. Климатический привет из Петербурга. При такой погоде кажется, что, куда бы ты ни уехал, хуже уже не станет. Так что сомнения Гио, какими бы сильными они ни были, теряли инерцию и растворялись под тяжестью серой ваты хмурого московского неба.

До отправления поезда оставалось еще сорок минут. Гио успевал зайти в магазин, купить что-нибудь в дорогу. Полтора литра минералки и три пачки «Доширака» – такого набора должно хватить на сутки пути. Корейская лапша быстрого приготовления отвечает всем требованиям путешественника по минимальному набору белков, жиров и углеводов, а Гио был крайне неприхотливым пассажиром. Любое место в плацкартном вагоне обладало достаточным уровнем комфорта для перемещения его тела в пространстве.

Георгий Джиоев родился и вырос в Тбилиси, плоть от плоти южный человек, но не так давно он принял, наверное, самое радикальное решение в своей жизни. Шутка ли, отправиться жить в республику Коми, когда из всех знакомых у него там только девушка Ира, с которой он познакомился на отдыхе в Анапе, и двоюродный брат Тамик. Не особо много точек опоры, но уж как есть. Гио привык в жизни полагаться на себя, и особой паники от переезда не испытывал. Он был наслышан про высокие зарплаты в Сыктывкаре и повышенный северный коэффициент. Когда на тебе мама и младшая сестра, надо думать, где заработать.

– Двадцать восьмое место. – Проводница на перроне внимательно посмотрела на протянутый билет и сверила данные пассажира с паспортом. – Молодой человек, проходите, не задерживайте очередь!

Вагон поезда при посадке – всегда хаос. А плацкартный вагон – хаос, помноженный на три. Если в купе люди могут спрятаться и толкаться уже в своих мелких ячейках, то плацкарт больше напоминает старую казарму или лагерный барак, если будет угодно, где личное пространство полностью отсутствует.

– Шесть, семь, – Гио протискивался по вагону в поисках своего места.

– …Мужчина, ну куда вы претесь!..

– …Женщина, я-таки извиняюсь, но это мое место…

– Четырнадцать, пятнадцать.

– …Галя, где мое пиво? Только не говори, что ты забыла!..

– …Мишенька, туалет еще закрыт. Сядь спокойно и подожди, пока поезд поедет…

– Двадцать один, двадцать два.

– …Ну не люблю я черных, и что? Понаехали!..

– …Позвони Коле, скажи, что мы уже в поезде…

– Двадцать семь, двадцать восемь. – Гио остановился возле нужного места, закинул рюкзак на верхнюю полку, а сам присел на нижнюю, дожидаясь, пока бардак в вагоне поутихнет. Впереди его ждали сутки в пути.

– Провожающие, выходим-выходим! Состав отправляется! – по вагону шла проводница крупных пропорций и выгоняла всех, кто не имел на руках проездных документов.

Толчка не было, просто картинка за окном тихонько поплыла в сторону центра Москвы, оставляя за кадром заплаканную тетушку и семью с двумя детьми, радостно машущих кому-то в поезде. Молодой парень в мокрой куртке сперва пытался шагать вровень с поездом, улыбаясь кому-то в окне вагона, но очень быстро начал отставать и совсем исчез. Скоро и Ярославский вокзал скрылся из виду. О его существовании напоминали только обилие железнодорожных путей и массивная техническая инфраструктура, задействованная, очевидно, в обслуживании поездных составов.

Гио не стал дожидаться, пока попутчики переоблачатся в тренировочные костюмы и развернут вареных курочек. Он раскатал матрас на своей полке, застелил простыню и заправил голубую железнодорожную подушку в чистую наволочку. Затем он ловко забрался на свое место, устроился поудобнее, открыл сборник рассказов Варлама Шаламова, и шум вагона стал постепенно затихать и растворяться. Строчка за строчкой мысли Гио переносились все дальше – в бездушный мир ГУЛАГа, где жизнь человека ценилась меньше, чем кирка, которой он долбил мерзлый бетон колымской земли.

Я с двух лет разговаривал на трех языках: на русском, грузинском и осетинском, – рассказывает Гио. Мы встретились с ним в кафе рядом с парком Ваке в Тбилиси. Гио часто забивает здесь встречи по делам, потому что серьезный разговор без накрытого стола – это просто small talk. – Меня на все лето отправляли к бабушке, которая не говорила и не понимала ни по-русски, ни по-грузински. Только по-осетински. Это мамина мама, а отца мать жила с нами. У нас так принято было, что после смерти отца старший сын забирает мать к себе и ухаживает за ней до конца жизни. Дома мы говорили по-грузински, а в садике все общались по-русски.

В позднем Советском Союзе, в семидесятых-восьмидесятых годах, грузинская интеллигенция старалась отдавать своих детей в русские детские сады и школы. Считалось, что грузинский язык ребенок и так будет знать, потому что он на нем всегда разговаривает, а учиться надо на русском, чтобы в будущем иметь конкурентное преимущество. Хотя Грузинская ССР и считалась одной из самых зажиточных республик в Союзе, перспективы все же виделись в переезде в Москву или Ленинград. Юный Гио Джиоев ходил в русский детский сад и в шесть лет пошел в русскую школу № 148. У него в районе было четыре русские школы, но ближайшая находилась в соседнем квартале, и каждый день он топал минут пятнадцать туда и столько же обратно.

– Мне в школе всегда было весело, – вспоминает Гио. – Я хорошо учился, и меня никогда не заставляли. Мне было реально интересно. Точные науки меня не особо радовали, но когда родители это поняли, они перестали от меня требовать глубоких познаний в алгебре и геометрии: «Просто сдай, и все». Мой отец был творческим человеком, и он, скорее всего, понимал, что я тоже гуманитарий и заставлять меня не надо. А все, что касалось истории, биологии и прочей гуманитарщины, – это у меня всегда было на отлично. Плюс, меня обожали все учителя, хотя я был капец что за хулиганистый пацан.

– В чем выражалось твое хулиганство? – я делаю глоток пива. Пока готовится заказ, официант принес нам два бокала янтарной «Ипы» в пузатых запотевших бокалах на толстой ножке.

– Братан, мы школу сожгли! – Гио немного подается вперед и тоже делает большой глоток из бокала. Мы сидим на уличной веранде. В Тбилиси декабрь, но грузинское солнышко ласково пригревает, и прохлада почти не ощущается. Вполне комфортно.

– Так-так. Здесь, пожалуйста, поподробнее. Поджог школы – это важный этап в жизни каждого мальчика.

– У меня был друг-двоечник, Тимур его звали, и он рисковал не перейти с нами из четвертого класса в пятый, – продолжает Гио, закуривая и чуть дольше, чем нужно, задерживая огонь зажигалки перед лицом. – И я предложил ему сжечь журналы.

У мальчишек не было четкого плана, но криминальная логика им подсказывала, что надо избавиться от доказательств плохой успеваемости Тимура. А если нет журналов, то нет и оценок. Причем сам двоечник боялся переходить к активной фазе плана, хотя ему это было больше нужно. Да что там, ему одному это и надо было. Гио тут подписался только ради друга.

– У одной преподавательницы был день рождения, и все учителя собрались, чтобы поздравить ее, – вспоминает Гио. – Помню, что я по-гадски выхватил этот момент и сказал Тимуру, что сейчас идеальная ситуация, чтобы проникнуть в учительскую. У меня была жидкость для заправки зажигалок, авиационный керосин в пластиковой масленке. Я забежал в кабинет, облил журналы этой фигней и дал спичку.

На дворе был май, конец учебного года, в Тбилиси уже стояла жара, все окна в школе были открыты. При поддержке сквозняков пламя полыхнуло так, что очень скоро все коридоры школы были окутаны густым дымом от горящей бумаги. Началась паника, ученики и педагоги ломанулись на выход. Никаких противопожарных систем еще не было, и огню долго никто не препятствовал. Пока приехали пожарные машины, выгореть успела сама учительская, соседний класс и еще два этажа над ними. А первый этаж капитально залили водой. В общем, школе был нанесен колоссальный ущерб.

Расследование было недолгим, и поджигателей вычислили очень быстро. Кто-то видел, как они выбегали из учительской, а следом повалил дым. Пацанам устроили показательную порку, а родителей вызвали в школу и обязали оплатить ремонт обгоревших помещений.

Официант уже принес заказ, и наш стол оказался плотно заставлен тарелками разного диаметра и глубины с грузинскими яствами. Лобио, зелень, обалденная рачинская ветчина, хлебные палочки, обжаренные во фритюре и еще куча блюд, названий которых я не знаю.

– Меня очень часто били родители, – продолжает Гио. – Отец ремнем, а мать палкой, которой белье мешают, когда кипятят. Я старался нырять под отца, потому что ремень мягче ложился, а когда палка попадала в косточку, вот это было жестко. Мне, конечно, не нравилось, когда меня лупили, но с годами, если меня родители вызывали на ковер, я мог уже сказать: «Ну, к чему эти разговоры? Может, перейдем сразу ко второй части? Я получу свое, пойду зализывать раны и косячить дальше, а вы – заниматься своими делами. Мы сейчас время теряем». Потом у меня уже выработался иммунитет. Били меня постоянно, но, что удивительно, я совершенно не обижен на родителей. Я даже благодарен им за это.