Владимир Еркович – Гио Пика: с юга на север. Авторизованная биография (страница 3)

Я оглядываюсь по сторонам и обращаю внимание, что на диванчике за соседним столом улегся уличный пес с биркой на ухе. Он свернулся калачиком и спит в теплых лучах зимнего южного солнца. Официант видел это, но не стал прогонять малыша. В Грузии отношение к собакам совершенно особенное. Они тут очень экологично встроены в местный быт и чувствуют себя в такой же безопасности, как коты в Стамбуле, которые уже стали символом города. В Тбилиси нередко можно увидеть песа, который невозмутимо спит поперек тротуара, а люди спокойно обходят его, не решаясь потревожить сон хвостика.

– Батю я не боялся вообще, – продолжает Гио. – Он был мягкий человек. Конечно, порол меня, но это с подачи матери. Она у меня суровая женщина, горянка. Мама всегда давила на отца: «Дай ему по жопе, приведи его в чувство! Меня он не боится!» Я думаю, что сам он никогда бы меня бить не стал.

– Что такого ты творил, что тебя нужно было каждый день пороть?

– Если про само детство говорить, то бил других детей, забирал у них деньги, на счетчик ставил.

– Это уже похоже на криминальщину.

– Ну да. Один раз играл с одноклассником на фантики Turbo, и так вышло, что я выиграл все, что у него было, и он еще задолжал мне сверху пятьдесят фантиков. На следующий день он приходит в школу, и у него на руке крутые командирские часы. Тогда это была очень солидная вещь, мечта любого пацана. Надо сказать, что долг он признавал и съехать не пытался. Вообще, в Грузии, если ты не отдал долг, то тебе конец во всех сферах. Можно сразу переезжать в другой город, а лучше – в другую республику. И он предложил отдать мне эти часы. Я сразу спросил, чьи они и не будет ли проблем потом. Все-таки вещь дорогая. Он сказал, что это ему папа подарил. Ну, подарил так подарил.

Гио не стал сразу показывать часы родителям, чтобы не плодить лишних вопросов. Очень не хотелось объяснять, что он их выиграл, и выслушивать потом нотации о том, что он неправильно живет. И в один день вечером в дверь Джиоевых позвонили. Там стояли родители этого пацана с претензией, что, мол, ваш сын заставил нашего мальчика украсть у отца часы. Оказывается, что пацаненок стырил у бати часы и отдал их в счет долга.

– Я не думаю, что он сам такое сказал им, – продолжает Гио. – Скорее всего, это родители так интерпретировали. Отец сразу заставил меня отдать часы и извинился, что так вышло. Я, конечно, возмутился и начал объяснять, как все было, но тут батя мне по морде как засадит обратной стороной ладони: «Заткнись, позорище!» Отец был очень порядочным человеком. Он был максимально далек от всей этой уличной темы. Для него такие ситуации были настоящим позором, за гранью добра и зла.

Рыжий пес на диванчике перевернулся пузом кверху, вытянул лапы и лег совсем уж в нескромной позе. Видно, что тут он не в первый раз и понимает, что ему здесь ничего не угрожает. Пользуясь случаем, на веранду Khinkali Factory заходит еще одна собачка и смотрит на нас своими карими глазами, дружелюбно повиливая хвостом. Я не выдерживаю напора и даю ей кусочек ветчины.

– Слушай, может, чачи? Что думаешь? – Видно, что застолье для Гио – родная стихия. Он хорошо понимает, что делает, и знает, как лучшим образом поддержать нужный вайб. – По соточке жахнем и пойдем ко мне домой, пообщаемся уже нормально.

Глава 2

В тамбуре висел тяжелый, густой воздух серо-фиолетового цвета. Гио закурил сигарету и выдохнул дым, подмешивая свежую краску в атмосферную палитру. Он повернулся к окну и безразлично посмотрел через грязное стекло на размытый пейзаж, проносящийся мимо. В последние два года он постепенно мигрировал с юга на север, и каждую следующую секунду оказывался все дальше и дальше от исходной точки.

Начиналось все с попытки спасти отца. Владимир Николаевич болел раком, и продолжать лечение в Грузии уже не представлялось возможным. Джиоевы продали свою квартиру в Тбилиси, но денег хватило, только чтобы купить старый дом во Владикавказе и раздать долги. А после смерти отца будущее виделось совсем уж безрадостным. Они остались втроем: Наира Георгиевна, Гио и его младшая сестра Лана. Единственным кормильцем можно было назвать Георгия, но парень еще не разобрался со своими демонами, чтобы полноценно взять на себя такую ответственность. Более того, на девятый день после смерти Владимира Николаевича в семье едва не случилось второе горе.

Гио старался возвращаться домой с улицы под утро, чтобы никто не видел, в каком состоянии он приходит. Но тут его мама Наира Георгиевна с сестрой Джулией проснулись пораньше, чтобы готовить еду для поминального стола. Гио открыл дверь, стараясь не шуметь, и молча скользнул в свою комнату. Через некоторое время Наира Георгиевна зашла к нему и увидела, что он лежит на кровати фарфорово-бледный, с крупными каплями пота на лице. Она испугалась и стала трясти его, пытаясь разбудить, но сын не просыпался.

– Джуля! Сюда! Скорее! – Наира Георгиевна почувствовала, что ее охватывает паника.

– Георгий! Гиошка! Очнись! – тетя Джулия сперва хлестала парня по щекам, но, поняв, что это не помогает, стала делать ему искусственное дыхание.

Выдох рот в рот, три толчка руками в грудь. Выдох. Раз, два, три.

– Давай, миленький, – мать заливалась слезами, глядя, как реанимируют ее сына.

Выдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три. Тетя Джулия уже била его кулаком в грудь, стараясь вернуть племянника к жизни. Гио глубоко вздохнул, открыл глаза и посмотрел мутными глазами на маму с тетей.

На следующий день состоялся серьезный разговор, когда Гио честно признался маме, что он наркозависимый, и началось это хмурое увлечение еще в Тбилиси. Единственное, он не стал говорить, что первый опыт внутривенного употребления веществ у него случился еще в четырнадцать лет, и с тех пор он постоянно шифровался от родителей, понимая, что для них это станет сильнейшим ударом. Отец точно относился крайне нетерпимо к любым наркотикам, не разделяя их на легкие и тяжелые.

– Ну давай, ударь меня. Выпусти злость, тебе легче станет, – говорил Гио, склоняя лицо ближе к маме.

– Да не будет мне легче! Ты уже не ребенок, чтобы тебя бить! – мать не знала, как повлиять на сына. Она не справлялась с ним, когда он был маленьким, а сейчас это взрослый мужик двадцати пяти лет. Как она могла повлиять на круг его общения и привычки?

На Кавказе люди живут в постоянном контакте с широким кругом родственников, друзей и знакомых. И всегда было очень важным, что о тебе и твоей семье будут говорить. Сын-наркоман – это серьезный позор. Клеймо, отмыться от которого крайне сложно. Наира Георгиевна, конечно, очень боялась, что о зависимости сына станет всем известно. И этот фактор стал решающим, когда Гио сказал, что хочет поехать работать в Москву.

– Пусть едет. Может, он там найдет свою дорогу в жизни, – говорила тетя Джулия, убеждая сестру отпустить сына. Она тоже боялась позора, который неминуемо свалится на семью в свете открывшихся обстоятельств.

Во Владикавказе у Гио ничего не клеилось. Со своим профессиональным опытом в медицине он проигрывал местным специалистам, которые давно были встроены в социум, имели друзей, знакомых и диплом не на грузинском, а на русском языке. Гио даже был вынужден устроиться разнорабочим и по три-четыре дня в неделю разбирать на запчасти старое советское здание. Он возил тачки с крошенным кирпичом, выкорчевывал оконные рамы и прочим образом изнашивал свое тело, непривычное к таким суровым нагрузкам. Он жутко выматывался, но зато там платили полторы тысячи за каждый отработанный день. На эти деньги можно было что-то купить домой и как-то облегчить жизнь семьи.

Гио затушил уже вторую сигарету, бросил бычок на пол, аккуратно забил его ногой в угол и вышел из тамбура.

Моя школа была в том же районе ТЭВЗ, но в соседнем квартале, – рассказывает Гио. Мы уже засадили чачи, закусили и теперь идем пешком в сторону его дома. Он живет тут недалеко, на проспекте Чавчавадзе. Это район Тбилиси, где раньше селилась партийная номенклатура, а сейчас находится самая элитная недвижимость в городе. Если провести аналогии с Москвой, то это что-то среднее между Кутузовским проспектом и Рублевкой. – И если случались разборки между нашими кварталами, то меня всегда подтягивали как переговорщика, потому что я там всех знал. Пока ходишь в школу и из школы, нет-нет да и познакомишься и с теми, и с этими.

На улицах кипела своя жизнь. И иначе как уличной ее было не назвать. Тот случай, когда без тавтологии не обойтись. Стрелки, терки и какие-то постоянные выяснения – это обычный вторник. Гио был погружен в этот мир с самого детства. Все, как у «Кровостока»: «Я родился в Тбилиси, в восьмидесятом, на краю города, моча рано ударила в голову…»

– Когда мне было девять лет, папа из командировки привез очки Ray Ban Aviator, – вспоминает Гио. – Офигенные такие капли. Как-то я шел в школу, и меня тормознули пацаны: «Давай сюда». Я ответил, что это невозможно и лучше не продолжать эту тему. Мы здорово подрались, и в процессе замеса эти очки мне сломали. Потом я забил стрелку и подтянул старших с района. В итоге тот пацан признал, что был не прав и купил мне такие же очки. Они стоили очень дорого, но варианта у него не было. Ну, действительно, кого он во мне увидел, что решил их забрать?