Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 40)

Простые люди взяли на себя его функции. Они блокировали автомобиль американца, не позволяя ему скрыться.

– Я ни в чем не виноват! – кричал нетрезвый янки. – Меня подрезала вон та черная машина! Вон та, что стоит вдалеке, как будто ни при чем!

– Срочно отвезите раненого в Афины, он умрет, если этого не сделаете вы! Это греческий генерал! – закричал кто-то из толпы, узнав легендарного Сарафиса.

– Генерал? – У янки началась паника.

– Я разбила голову! У меня сотрясение мозга! – пожаловалась людям Мелания.

– У тебя не может быть сотрясения! У тебя нет мозга, американская подстилка! – выдал кто-то нелицеприятную оценку известной в тех краях проститутке.

– У меня нет времени, – отмахивался янки от людей. – Я спешу! Я еду в Афины по приказу командования! Отстаньте от меня!

Из черного автомобиля вышли двое, одетые не по сезону в черные широкополые шляпы. Они оценили состояние пострадавших и тихо посоветовали американцу убираться с места происшествия как можно скорее, чтобы не стать фигурантом политического скандала.

– Так я с вами и не спорю, вы ведь виноваты, вы и оставайтесь, – согласился с ними янки.

Люди в черном растащили зевак, взгромоздившихся на капот зеленого авто, расчистив тем самым путь янки.

Музали, воспользовавшись моментом, завел машину и резко дал по газам, покидая место происшествия. Он забыл застегнуть ширинку и взять с собой Меланию. Не страшно, ведь главное, о чем действительно следует всегда помнить человеку – это о помощи, которая может спасти чью-то жизнь, даже если ты не виновен.

Построив полицейского после того, как предполагаемый преступник отогнал основную улику преступления – свою помятую машину – в неизвестном направлении, люди в черном отчитали его в соответствии со своими полномочиями и принялись опрашивать свидетелей, советуя им не придумывать то, чего они не видели. Многие разошлись. От греха подальше.

Затем «шляпы» остановили проезжающий мимо грузовик и погрузили в него раненых пострадавших. Через час генерал Сарафис скончался, не приходя в сознание.

– Дело сделано, – докладывал из телефонной будки человек в шляпе Наполеону Зервасу.

– Как, как именно это произошло? – Шеф ждал подробностей.

– Все получилось даже лучше, чем планировалось. Мы подстроили аварию. Его сбил американец, а не мы. На вас не упадет даже тень подозрений. Мы пасли его несколько дней, а тут такое совпадение.

Он оказался прав…

– Кто?

– Сарафис… Он был уверен, что не погибнет от руки грека. – Тогда еще Зервас не знал, что переживет своего непримиримого врага всего на несколько месяцев…

Неожиданный сердечный приступ оборвет жизнь бывшего командующего ЭДЕС и бывшего министра охраны порядка уже в октябре 1957 года. Удар хватит его после игры в карты.

Выиграв ровно восемьсот долларов у американского майора, он подумает, что цифра «800» преследует его всю жизнь. Когда-то англичане купили его за восемьсот фунтов. Вспомнив сей факт своей биографии, он, невзирая на сердечную боль, осушит свой бокал с виски до дна и упадет замертво…

Унтер-офицера Музали арестовали и предали суду. Приговор греческого правосудия оказался исключительно мягким – виновника трагедии передали американскому командованию и отправили в США.

… Генерала хоронили на Первом кладбище, где покоятся выдающиеся люди Эллады. Оно расположено на высоком холме в самом сердце Афин, недалеко от Акрополя.

Проститься с легендой, генералом, давшим грекам хлеб в голодные годы и попытавшимся подарить мир в свирепое время террора, со всех концов Эллады съехалось семьсот тысяч греков.

В честь героя воздвигли высокое надгробие из белого мрамора, накрыв его плитой и начертав на ней золотом: «Стефанос Сарафис X.1890-V.Главнокомандующий ЭЛАС»…

Глава 33. Дом

– Ничего, доберусь как-нибудь до Коринфа, потом по перешейку на Пелопоннес, а оттуда на родной Крит, – попрощалась Катерина с боевыми подругами, с которыми съела не один фунт лиха в заключении на островах Макронисос и Трикери.

Их, «нераскаявшихся», выпускали последними, в старой обувке, словно оборванок, снабдив скудным сухим пайком в дырявом вещмешке – пережитке двух войн, с немцами и англичанами.

Пока шла – голодала. Но – не привыкать! В пути всегда встретятся добрые люди, подкинут яичко или щепоть рассыпчатого козьего сыра, а то и накормят курятиной, нальют молочка, дабы послушать байки про лагерную жизнь от бывшей партизанки, не сломленной и не вставшей на колени перед садистами.

Запрыгнула в товарняк и в первый раз безмятежно выспалась на шинели, сгладившей острые грани бурых угольков. Скоро она достигла столицы, но любоваться ее красотами и обследовать маршрут боевого пути ей было ни к чему. Приятного в том прошлом мало…

Вот и перешеек, восстановленный канал, на нем мост. Какие-то блокпосты на пересечении. И снова иностранцы… Янки контролировали переход через мост и судоходство по каналу. Бедная Эллада. Не дают ей покоя пришельцы.

Проверили документы. У нее только справка со штампом. Колонистку, отбывшую свой срок на Трикери, обыскивали долго. В вещмешке не обнаружили ничего, кроме куска почерствевшего хлеба, кусочка мыла и засушенного сыра, которое янки тоже приняли за моющее средство. После тщательного досмотра ее пропустили.

Катерина шла и мечтала о том, что скоро доплывет до благодатного острова Крит, совсем не похожего на угрюмый Макронисос, острова ее беззаботного детства и искрометной юности, огромного и богатого водой и лесами, с приветливыми людьми вместо надсмотрщиков, тучными стадами и громким водопадом у заснеженных пиков Белых гор…

Только бы тетка Зоя оказалась жива. Только бы здорова была ее рыжая ласточка, воспоминания о которой придавали Катерине силы в сущем аду, вотчине не мужчин, а истых гадов. На своих островных мучителей она более не могла держать зла, ибо их проклял сам Господь, а она вверила Богу свою месть за украденные у нее десять лет.

Грузовики, кибитки, товарные вагоны… Путь до юга Пелопоннеса она проделала за несколько дней. В порту Неаполиса Катерина нашла бородатого рыбака, посеревшего от старости, в смешной соломенной шляпе. Тот снаряжал свою большую лодку в Ретимно.

Она теперь умела читать по глазам – этот рыбак не мог обидеть женщину – вот и напросилась в попутчицы, пообещав, что отдраит до блеска всю палубу и приготовит самую вкусную уху. Рыбак смерил ее своим старческим взглядом, все сразу понял и согласился, сказав, что ему рабыня на судне не понадобится:

– Так тебя возьму, дочка, туго, видно, тебе пришлось. Домой возвращаешься?

– Домой, дедушка, дочка у меня в Ретимно.

– Ну вот и славно… – почесал бороду старик. – Успела, значит, снабдить жизнь свою смыслом. Значит, есть ради чего жить.

С замиранием сердца она глядела на приближающийся берег. Чайки кряхтели, требуя хлеба, и она поделилась своим скудным пайком, наломав много крошек. Они облепили ее и кружились над суденышком до самой бухты. Уже показался маяк и были видны очертания крепости Фортецца.

Сначала башня с бойницей растворялась в утренней дымке, но судно приближалось, и в крепостных стенах показались отчетливые зеленые пятна – то сквозь каменные глыбы проросла трава.

Так и она вырвалась на свет из душных теснин, ее не поглотила топь, не засосала трясина, не уничтожило разочарование в людях. Потому что теплилась в душе надежда. Это и был тот росток, что пробьется сквозь камень.

Скоро ей предстояло сойти на берег и попасть в город. А в нем на старой улочке, пробегающей мимо фонтанчика Римонди, где из львиных пастей текли тонкие ручейки, жила ее тетка Зоя.

Катерина волновалась в предвкушении встречи с дочкой. Малышке уже десять, совсем взрослая. Катерина представляла ее рыжие локоны и большие серые глаза.

Она слышала ее плач много лет назад, но не могла и представить ее нынешний голос. Тетка Зоя неграмотна, они все наверстают. Выучат буквы и будут вместе читать о подвигах Геракла и Прометея, а затем мама поможет разучить молитвы, те, что помогли пережить расставание, выдержать пытки и вернуться домой…

Дверь была заколочена. На стук никто не откликался. Наконец, после многократных усилий, из щелки двери напротив высунулось лицо соседки.

– Я помню вас, вы Катерина, мама той малышки, которую увезли полицаи, – узнала нежданную визитершу проницательная старуха. – Этот негодяй Шуберт… Он нагрянул сюда со сворой своих головорезов и избил бедняжку Зою до полусмерти. Так, что не могла ни слова вымолвить, а потом тронулась умом соседка. От всего пережитого. Не выходили мы ее. Схоронили в тот же год. А малышка… Нет… Не знаю… Унесли ее проклятые, чтобы тебя через нее достать. Не горюй, девонька, нарожаешь еще. Молодая ты.

Пустота. Безысходность. Шок. Ступор. Она долго стояла у запечатанной двери, не ведая, что делать дальше. Ведь только надежда увидеть родное создание тянула ее сюда. Только это держало на плаву, когда становилось невмоготу. Мечта увидеть свою ласточку…

Что без нее отчий дом? Дом ведь – не аморфное строение, дом – там, где тебя ждут и любят. Где есть тот, кого любишь ты, кто нуждается в тебе, а вернее, в ком нуждаешься ты, как в воздухе…

Катерина опросила и других соседей. Все повторяли одно и то же, посоветовали не опускать руки, искать. Но прежде – сменить одежду, чтобы власти не воспринимали ее как арестантку.