Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 41)
Она брела в сторону своей деревни, машинально передвигая ногами. Она мысленно перебирала все возможные варианты поисков, придумывала текст объявления, которое собиралась развесить на всех городских столбах, прежде чем отправиться в полицию… В полицию, где и ныне служили те самые люди, которые прислуживали немцам. Возможно, кто-то из них знал, где ее дочурка, а быть может, даже участвовал в этой гнусности, а значит – будет держать язык за зубами.
К полудню она, сама того не заметив, добралась до родной деревни. Казалось, ничего за все это время не изменилось.
По улочке мимо колодца погонщики гнали стадо овец, огромное, даже больше того, коим владел когда-то в прошлой жизни ее отец, кириос Ксенофонт, староста села. Перед войной он считался самым зажиточным крестьянином во всей округе и снабжал рынок в Ретимно овечьей шерстью и сыром.
Верховодил погонщиками юноша на муле, красивый лицом, хорошо сложенный и довольно прыткий. Паренек параллельно со своей пастушьей работой ругался с какими-то подростками, угрожая им плетью.
Те стояли поодаль и молчали, словно воды в рот набрали. Видно, опасались последствий, так как у одного уже имелся синяк под глазом.
– Глядите мне! Еще раз услышу от вас недоброе слово в адрес моего дяди, получите у меня этой самой плетью! – угрожающе шипел он, уверенно держась в седле.
Ватага мальчишек дождалась, когда юноша закончит свою тираду и отвернется, и понеслась по своим делам.
Проносясь мимо идущей к отчему дому Катерины, они не обратили на нее внимания, ворча как-то по-стариковски между собой.
– Защитничек выискался колченогого! Моя тетка сказала, чтоб мы с ними не связывались! Обходили стороной, – пыхтел от злости тот, что с синяком.
– Обойдешь их! – покачал головой другой, более рассудительный. – У них вон самое большое стадо! Богачи. Работы-то нет даже в городе, а они платят исправно…
Катерина дошла до дома. Калитка была открыта, и она оказалась во внутреннем дворике. Она не встретила запустения, которое ожидала увидеть. Аккуратно сложенные дрова под настилом, ухоженная подстриженная лужайка, плодоносящие сливы и лимонное дерево, вымытые окна, из которых виднелся свет. И куры… Они щепали зернышки, разбросанные чьей-то заботливой рукой.
В доме кто-то жил. Неужели она вернулась в никуда и отчий дом отписали кому-нибудь из падких до чужого добра завистникам? Она ведь заключенная, враг государства, она вне закона и не имеет права голоса…
Все могло произойти за столько лет. Там, на островах-тюрьмах, ее поносили, приписывали несуществующие пороки, утверждая, что она предалась гордыне, заставляли подписать отречение от самой себя. Но она ненавидела предательство, а если бы она сломалась – то предала бы свою память, своего отца, брата, Николаоса…
Пусть так, значит, придется пройти и через это, стать бездомной и бесправной… Но одного права никто не сможет лишить мать. Любая мать будет искать свое дитя, если есть хоть малейшая надежда, что ребенок жив.
Тревога за дочурку пересиливала все страхи. Худшее уже произошло. Она и так потеряла все. Теперь вот и родное жилище. Говорят, горе не приходит в одиночку, все плохое наваливается разом, как снежный ком. И засыпает лишенного небесного покровительства с головой.
Она почувствовала себя разбитой и беззащитной перед жестокостью мира. Упав на колени перед крыльцом, она не заплакала, ибо все слезы давно были выплаканы. Катерина просто опустила голову. Ее руки ослабли. Она трогала ими траву и, казалось, шептала ей что-то сокровенное, вымаливая хоть какую-то информацию. Но в этой тишине отчетливым звуком было лишь стрекотание цикад. Земля и небо безмолвствовали.
Вдруг чья-то рука коснулась ее плеча.
– Вы кто?
Сзади стоял тот самый паренек, верховодивший загонщиками. Он слез с мула, привязал его у калитки и вошел в дом как хозяин. Значит, именно он здесь и жил.
– Я бывшая жительница этого дома. Это дом моего отца, – встала молодая женщина, отряхнув свою полинявшую гимнастерку и приготовившись удалиться. Скандал был ей ни к чему. Она собиралась немедленно отправиться в обратный путь, на поиски дочери.
– Вы – Катерина? – растянулся он в искренней улыбке, словно узнал ее, сопоставив в своем воображении чьи-то бесконечные описания.
– Да, Катерина, а кто вы? – оглядела она его с ног до головы.
– Адонис. Адонис-младший, – представился юноша. Он совершенно не был похож на того Адониса, которого она помнила. – Я стерегу ваш дом. Было несколько попыток его присвоить, но дядя не дал. Отстояли.
Он захлебывался, стараясь рассказать все как можно быстрее и подробнее, проглатывал слова и перескакивал с мысли на мысль, теряя суть и логику повествования.
– Если б не взятки. Сейчас все просто обнаглели. Прогнило все, но жить можно – чай, не война! Выпрашивают мзду, не стесняются и никого не боятся. Если б дядя не превратился в богача, не открыл бы свою ферму и сыроварню, мы бы проиграли. Сперва трудно было, нас даже выгоняли, несмотря на столько усилий и затрат, и мы какое-то время жили в кошаре все вместе, втроем. А потом дядя сообразил и нашел ту повитуху. И мы доказали старосте, что она прямая наследница.
– Повитуха? – не понимала Катерина.
– Не… – заулыбался Адонис-младший. – Катерина. Дядя и меня спас. Вытащил из-под горящих обломков. И козу он украл только раз, потому что выхода не было. Доил ее каждый день, чтоб грудную малышку выходить. Так что никакой он не больной, понятно?! Один приступ только и был. Может, два от силы. Только он уже вылечился. Забота о других помогла. А они говорят, что он – убийца. И обижали его, плевались, закидывали гнилью. Пользовались тем, что он на костылях и ответить не может.
– На костылях? – У Катерины закружилась голова от избытка произнесенных слов. Она пыталась выявить суть, но не могла.
– Ну конечно! До сих пор косо смотрят, злые люди тут, никак не простят ему отца Георгиоса… Хоть он и кормит полдеревни. Фермерское хозяйство такое, что обзавидуешься. Семь лет к этому изобилию шли. Начали с ловли рыбы, он в этом мастер, приноровился с одной ногой сети забрасывать. Места знает. У него чуйка на нерест. Как-то целую лодку наловили кефали, обменяли на нескольких овец – у дяди навязчивая идея была их разводить. Добился своего. Теперь у вас самое большое стадо.
– У меня? – снова поставил женщину в тупик неуемный рассказчик.
– Конечно, у вас, ваше стадо, я только что его прогнал мимо дома и отправил наемных пастухов к Двугорбой горе. Там они и пасутся, – наконец сообщил Адонис.
– Мой дом, мое стадо… – повторила Катерина.
– А чей же еще?! Да вы проходите! – закивал гостеприимный юноша. – У нас и стол накрыт. Время обеда скоро. Да и дочка ваша уже проснулась. Уже самостоятельная… Катерина.
– Дочка?! Она здесь?! Моя дочка здесь! – Катерина ворвалась в дом и увидела прекрасное создание с большими глазами, занятую чем-то, на ее взгляд, очень важным.
Девочка увлеченно читала какую-то книгу. Сама читала. Водила тоненьким пальчиком по буквам и произносила вслух разгаданные слова.
Она узнала бы свою дочь из тысячи. Рыжая, с бледно-розовой кожей, чуть вздернутым носиком, изящными ручками, как крылышки у ласточки, и вытянутой лебединой шеей.
– Здравствуй, малышка… – Мама обняла свою кровиночку, и из глаз полились слезы. Сердце отсортировало их и приберегло для особого повода, который наступил.
– Ты моя мама? – спросила прекрасная девочка. – Я знала, что ты вернешься домой. Дядя Адонис сказал, что ты обязательно вернешься. Я тебя ждала. Пойдем почитаем вместе.
Они читали. А потом малышка уснула прямо у нее на руках, и мать переложила девочку на кроватку, накрытую чистой белоснежной простыней.
Малышка пахла раем. Этот запах ни с чем не сравним, он похож на аромат свежего молока и свежеиспеченного хлеба. Еще так пахнет тщательно выстиранное, отглаженное паровым утюгом белье. Уловить его возможно и в верховьях горной речушки неподалеку от отчего дома, где на берегу растут эвкалипты. Так пахнет родина.
Так приятно дышать только дома. Не просто в уютном ухоженном жилище, постоялом дворе странника, а именно дома… Ты ощутил эти привычные ароматы в детстве, не придал значения, но запомнил их и мечтал вернуться, чтобы почуять их вновь, куда бы не забросила тебя судьба. Засыпая на чужбине, ты захочешь укрыться чистым одеялом и понежиться на своей простыне. К чистоте Катерину приучил ее отец, перенявший любовь к порядку у рано ушедшей мамочки.
Вот и исполнилась банальная мечта ссыльной. Катерина забылась, когда водила ладонью по подушке, гладила простыню, ощупывала одеяло, бережно натянув его до шеи своей дочурки. Она старалась не дышать на дочку, чтобы никак не потревожить ее безмятежный сон. Так она несколько минут сидела рядом, поглаживая рыжие локоны своей ласточки и ощущая свежесть чистого белья.
Ей вдруг показалось, что она слишком грязная для этого чистого дома. В комоде она отыскала свои девичьи платья, умылась и приняла новый облик, облачившись в самое нарядное платье – подарок отца на совершеннолетие.
Впервые за долгое время Катерина посмотрела на себя в зеркало, встроенное в отполированный до блеска сервант. Она оценила себя критически, придираясь к прорезавшимся морщинкам, но отбросила повод еще раз посетовать на постигшее ее горе и вынесенные лишения, а лишь поблагодарила Небо, что жива, что ее не перемололи жернова ненависти и что опыт позволяет теперь оделять зерна от плевел, а мелочи – от главного.