Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 38)

Без сна ни один человек не протянул бы и трех дней. Бандиты уже проделывали такое над непримиримыми бойцами ЭЛАС, замученными до смерти. Поэтому угрозу заключенные восприняли всерьез – без оружия все их попытки были напрасными. Они оставили свою надежду помочь обреченной на мучения Катерине.

– Ты сгниешь! Твои красивые ноги скоро почернеют, некроз конечностей неминуем – и конец твоим прекрасным ножкам. На них больше никто не польстится! Никто не позарится на твою внешность! – орал пьяный Дионис.

А она снова плевала в его сторону:

– Дай мне пилу, я сама отпилю свои ноги, чтобы на меня не обращало внимание такое чудовище, как ты!

А он снова бил ее, но после уходил ни с чем.

Уже и капрал, подвигнувший его на исполнение пари, казнил себя за нелепый способ уберечь девушку от монстра. В итоге – он обрек ее на еще большие страдания…

Штаб-сержант не унимался. Всем вокруг, и надсмотрщикам, и заключенным, стало ясно – Дионис не отступится, пока не добьется своего или не замучает девушку до смерти.

Глава 31. Воззвание

…Генерал Сарафис, отказавшийся подписать воззвание к продолжающим сопротивление бойцам, был помещен в отдельный сектор на изолированной горной площадке для нарушителей режима.

Их унижали пуще других, наказывали лишением приема пищи и воды, а затем отправили на бесплодные поиски источника с тем, чтобы они напоили не только себя, но и подвергшуюся пыткам и ожидающую смерти гонористую снайпершу Катерину Кириаки, спасти которую действительно могло только чудо.

В один из бессчетных, похожих один на другой дней к скалистому причалу острова пришвартовалось транспортное судно. К Сарафису явилась целая правительственная делегация из Афин и потребовала в ультимативной форме подписать воззвание примирения. Только так английские ставленники, которым теперь помогали и американцы, могли утихомирить восставших.

– Генерал, вы же подписали приказ о демобилизации ЭЛАС. Чего вам стоит снова выступить с призывом в газете или по радио?! Вы сможете сносно питаться, вам снова разрешат свидания с родными. Вы увидите вашу жену Марион Сарафис…

Особо кощунственными стал вопрос привезенного министра здравоохранения нового правительства, который прошелся по лагерным баракам и палаткам с псевдо-инспекцией и видел все собственными глазами. Он осмелился спросить генерала:

– Есть ли жалобы? Просьбы? Как с вами обращаются?

– Я ни в чем не нуждаюсь, – резко ответил непреклонный, но уставший от человеческого бессердечия престарелый генерал. – Но среди моих товарищей есть больные и страдающие от холода и голода. Обращаются ли со мной плохо? Нет… Плохо обращаются с женщинами-заключенными. Одну, как мне рассказывают, вообще решили изжить со света настоящие садисты. Я прошу за нее и за других женщин. Оставьте их в покое, переведите в ссылку. А мы останемся здесь, при военном режиме, заключенными, и обещаю: по крайней мере на этом острове проблем у вас не будет…

Проблемы на острове мало волновали делегатов. Невооруженные бунты отверженных на замкнутой территории легко подавлялись. Больше марионеточный режим тревожила созданная в горах Эпира Демократическая армия – правопреемница ЭЛАС. Она объявила тотальную войну правительству и даже вывезла из горных деревень детей, чтобы превратить каждый дом в неприступную крепость.

– Подпишите воззвание, и мы отпустим всех женщин! – наконец прозвучало предложение, которое генерал непременно должен был отвергнуть, но тогда бы он отказался даже от иллюзорной попытки истинного, а не английского джентльмена спасти находящуюся в смертельной опасности леди.

Он бы не стал продолжать разговор с обманщиками и манипуляторами. Они не раз обманывали его и его товарищей. Верить им – все равно что добиваться от кощунника справедливости. Никто не приближается к гадюке, пока ее голова не зажата рогаткой. Но она, эта девушка, и тысячи других… Они могли погибнуть, а ведь заслуживали лишь славы и почета своего народа.

Ни одна самая представительная делегация не добилась бы от генерала Стефаноса Сарафиса желаемого, не склонила бы его к сотрудничеству. Он бы и в этот раз развернулся, как всегда, после своего ареста, полагая, что больше не о чем говорить с сатрапами, поклонился бы, как обычно, и удалился бы в отведенный судьбой каземат, исполненный достоинства и даже такта, свойственного истинным офицерам. Но на сей раз он сказал:

– Я подпишу воззвание. Отпустите женщин. И эту девушку… Отвяжите ее от столба, освободите ее ноги, напоите ее водой…

Своим заявлением Сарафис шокировал делегацию. Они поспешили исполнить его требования, пока генерал не передумал. Штаб-сержант выполнил приказ командования и отвязал девушку. Ее отпоили и даже накормили небольшим количеством супа.

Затем построили женщин, пересчитали оставшихся и конвоировали на присланную с материка баржу для отправки в лагерь с более сносными условиями проживания. И тогда он поставил свою подпись под текстом, который даже не прочитал.

– Вы думаете, что дело сделано? – негодовал Зервас, уверяя своих коллег, что никто не поверит в подлинность документа, если не услышит голос генерала по радио. – Что толку в клочке бумаги?!

Он был прав. На остров прибыла новая делегация, теперь уже с фотографом и журналистами, включая иностранных, и со специалистами радиозаписи.

Сарафис на этот раз тянул время, юлил, хитрил и водил за нос своих противников, вытребовав новые преференции теперь уже для заключенных товарищей. Вплоть до улучшения дневного рациона и прекращения пыток.

Также генерал воспользовался присутствием иностранцев, но сделал заявление совершенно по иному поводу. Оно никак не касалось призыва к Демократической армии прекратить сопротивление и обвинения ее в поддержке славянского сепаратизма в интересах Югославии. Он говорил о том, что в свободолюбивой Элладе действует чудовищная сеть концентрационных лагерей, подобных Дахау, функционировавшем в Третьем рейхе.

Правительство предусмотрительно прислало на остров-тюрьму прикормленных писак, поэтому за «самодеятельность» генерала решили наказать немедленно.

Сарафиса в сопровождении охранников отправили к штаб-сержанту Ксенакису, предупредив, что от его «деликатного воздействия» на генерала зависит разрешение серьезного политического кризиса. В общем, попросили бить больно, но не до смерти и без заметных следов, чтобы военачальник смог оклематься в течение дня-двух, максимум трех, и произнести связную речь для записи на радио.

Конвойные отвели генерала за скалу. Когда подчиненные штаб-сержанта увидели прославленного полководца партизанской армии, они неожиданно, возможно, и бессознательно, что спорно, встали по стойке «смирно».

Дионис догадался, что бить Сарафиса придется ему самому, а не этим слюнтяям, проникшимся уважением к «надутому старикану, возомнившему из себя героя».

Перед тем как приступить к нанесению ударов, Дионис осушил свою флягу, но удара так и не последовало.

Как рассказал потом афинскому следователю капрал, подчиненный Ксенакиса, после того как штаб-сержант принял на грудь изрядное количество алкоголя из своей немецкой фляги, он решил искупаться в теплом Эгейском море, заплыл очень далеко и утонул.

– Скорее всего, судорога схватила ногу…

Все отделение подтвердило версию капрала. Всех отпустили, но вскоре демобилизовали, сочтя неблагонадежными.

А генерал Сарафис так и не прочитал «свое» воззвание по радио…

Не сделал он этого и впоследствии, когда место англичан в «кураторстве» над Грецией в соответствии с «доктриной Трумэна» заняли американцы. С 1947 года истреблением партизан из Демократической армии Греции верховодили американские генералы…

Он оставался несгибаемым и боролся за свои убеждения теми способами, которые мог применить. Еще пять долгих лет менялись лагеря и ссылки. Ему запрещали общение с внешним миром, ограничив доступ к информации, любую деятельность, которая могла бы быть истолкована как оправдание партизанской борьбы. Однако добрые люди даже в местах заключения снабжали своего генерала бумагой и карандашами, и он писал свою книгу, свою историю, основанную на объективной трактовке прошлого.

Народ не забыл своего героя. И когда, наконец, состоялись выборы, люди избрали генерала, находящегося в заключении, своим депутатом. Итоги выборов конечно же аннулировали, но народная любовь осталась. И она в любом случае только ждала повода, чтобы проявиться вновь.

Глава 32. Последний день мая

Гражданская война в Греции закончилась в 1949 году поражением партизан.

После ее окончания прошло немало лет, пока в общественном сознании не появились приметы обновления, весны, пробуждения, созидательного начала. Все устали разрушать и хотели строить.

Появился запрос на примирение, но первым этапом мира должно быть прощение, а прощению всегда предшествует всеобщее покаяние. Ибо деяния и мотивы любой войны и порождающая их жестокость присущи обоим сторонам конфликта.

Возможно ли покаяние там, где так свежи в памяти примеры преступлений перед человечностью? Там, где в политике орудуют авантюристы, готовые для удержания власти на любые действия и самую чудовищную ложь? Готовые для привлечения сторонников будить демонов в самых темных лабиринтах человеческой души? А главное, возможно ли примирение там, где застолбила себе место новая Империя, облюбовавшая для подчинения вассалов давно апробированный древний метод – разделять и властвовать?..