Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 22)
Иван Троян смотрел на подобные инициативы своего радиста и снайпера с неодобрением, но поделать ничего не мог. К тому же был уверен, что Неваляшка обязательно вернется невредимым…
– Я видел твою малышку. Плохо, что меня не будет рядом, чтобы вас защитить, – не скрывая злости, заявил Николаос.
– Ты уже обучил меня всему, что требуется знать снайперу, чтобы я защитила и себя, и маленькую рыжую принцессу. – Теперь уже она взяла и сжала его ладонь. – Спасибо тебе за все.
– Я не успел, – тихо прошептал он. – Маскировка. Для снайпера она важна не меньше, чем умение целиться и спускать курок. Еще бы пара тренировок, и тогда я покинул бы ущелье намного более спокойным… И гранаты. Я хотел научить тебя прикручивать капсюль-детонатор и выдергивать шнур с кольцом. Ваш Лефтерис так и не дал мне для обучения трофейные немецкие гранаты, хоть я и настаивал. Упрямый черт. Экономит на том, на чем нельзя экономить, – на обучении.
– И правильно делает. Они пригодятся в бою. Мне достаточно этой, – успокоила Катерина. – Я запомнила ее вкус. У нее вкус твоих губ.
На сей раз Катерина сама поцеловала Николаоса. Тот даже растерялся, а после того как оправился от внезапности и наслаждения, выдал нечто, совершенно не связанное с охватившими влюбленных чувствами. Хотя он все еще говорил о гранатах… О гранатах и о войне.
– В это трудно поверить, но гранаты получили свое название именно из-за этого сладкого плода. Из-за зерен, напоминающих осколки…
Они уходили ночью, русские, которые стали для греков родными. Их было несколько, но достаточно, чтобы вызвать уважение к целому народу. Там, куда они шли, они были нужнее. Наверное. Это не решать простым бойцам с Белых гор. Есть люди поважнее.
Новости с разных фронтов поступали обнадеживающие. Союзники высадились на Сицилии и выгнали немцев с острова, взяв в плен сто двадцать тысяч итальянцев. Ходили слухи, что им надоел Муссолини и они предпочитали плен бессмысленной бойне. К тому же вояки из них и вправду были посредственные. Не чета грекам.
Предвкушение близкой победы уже витало в воздухе. Уже казалось, что до нее рукой подать. Но это скорее являлось иллюзией, миражом, выдачей желаемого за действительное.
До Победы еще было очень далеко. Очень. Никто не знал, когда она наступит. Вся Греция ждала ее прихода, как ждут манны небесной.
Греки приближали ее сами, не полагаясь ни на кого, но и не отказываясь от добровольной помощи. Они боролись в неравной схватке, стремясь лишь к свободе. Мера горя и страдания, испытанные народом Эллады, не укладывалась в голове, но цена, которую предстояло заплатить, оказалась еще выше. Намного выше…
Глава 19. Облава
После того как над Самарийским ущельем появился немецкий бомбардировщик «хейнкель» и сбросил несколько бомб, унесших жизни трех партизан, Лефтерис понял, что предупреждения его агентов в близлежащих деревнях о предстоящей облаве не были беспочвенными. Похоже, немцы больше не хотели мириться с относительно вольготным существованием его отряда в непосредственной близости от бухты Суда и аэродрома в Малеме.
Прочесать ущелье было поручено зондеркоманде Шуберта, усиленной жандармерией, пехотным подразделением люфтваффе, созданным специально для охраны аэродрома, и целым батальоном полицаев.
Раннее утро выдалось жарким. Когда на подступах к ущелью завязался стрелковый бой с оставленной для прикрытия группой арьергарда в восемь бойцов, в числе которой были снайперы-новички и пулеметчик с трофейным MG-34, отряд Лефтериса уже находился на южной оконечности острова.
Сражение у подножия горы проходило более трех часов, однако силы были неравны. Арьергард, положивший пятерых немцев и полицаев, также понес потери. Трое убитых. Катерина получила осколочное ранение в руку и потеряла сознание. Бойцы наскоро перебинтовали ее и засели в грот у водопада, заваленную камнями искусственную пещеру, подготовленную усилиями всего отряда для возможного укрытия.
Пробираться к своим на юг решили спустя сутки, когда все уляжется. Нужно было пересидеть. Все понимали, что немцы и полицаи пришли выкуривать партизан из ущелья и не успокоятся, пока не выполнят свою задачу. Если они закрепились бы здесь, на позициях партизан, и расставили бы посты, выйти незамеченными вряд ли бы вышло. Время работало против них. Раненой Катерине пришлось бы несладко, грязь могла просочиться в рану. А заражение – верная смерть, ведь медик отряда ушел вместе с Лефтерисом. А группа Трояна, в которой был врач, отчалила еще вчера.
Немцы и полицаи появились в пустом лагере с еще тлеющими кострами ближе к полудню.
Для преследования партизан в ущелье требовалось хорошее знание местности. Лучшим проводником в округе считался Адонис. Это знал любой селянин. Поэтому Шуберт и обратился к нему.
– Куда они могли деться, эвзон? Они ведь пошли на юг, к Ливийскому морю?
– Скорее наоборот, – твердо отчеканил Адонис. – Там непроходимые Белые горы, лабиринт с тупиками и очень холодно, а среди них есть и женщины. К тому же они бы не оставили скот. Как видите, здесь пасли коз и была корова. Вон сено. Надо идти к заливу Суда.
Шуберт недоверчиво оглядел проводника, но согласился с его доводами. Так Адонис указал ложный путь.
Отряд Лефтериса добрался до деревни Лутро безопасно и рассредоточился по побережью.
Ночью Фриц Шуберт позвал к себе Адониса и, пронзив его кинжальным взглядом, спросил:
– Ты ведь специально?
– Что?! Я не понимаю, – изобразил недоумение бывший эвзон.
– Ты специально направил нас в другую сторону? – повторил Шуберт.
– Нет, они могли спрятаться в любой деревушке. Население ведь сочувствует партизанам.
Шуберт сжал кулак и изо всех сил ударил Адониса под дых. Молодой полицейский скрючился от боли, но остался стоять на своих ногах.
– Ты врешь! – бесновался гауптштурмфюрер. – Все вы врете! Ходите вялые как сомнамбулы. Все делаете из-под палки. Трусы! Вам лишь бы ничего не делать! Говоришь – сочувствуют местные, укрывают?! Я проучу этих негодяев, решивших, что могут так вести себя со мной. Сжечь деревню! Показательно! И потом повесить у комендатуры минимум двоих местных за каждого убитого в ущелье верного солдата или помощника рейха!
Каратели выполняли приказ, они поджигали сараи с соломой, не обходя стороной и несколько жилых домов, указанных карателем из местных как жилища возможных пособников партизан. На самом деле он сводил старые счеты с обидчиками, на которых точил зуб еще в мирные времена.
Люди выбегали из своих домов в панике и исступленном ужасе. Они бежали к церквушке с часовней. Но там их поджидал пулеметчик из зондеркоманды Шуберта. Он жал на гашетку по его приказу, ведя хаотичный огонь под музыку скрипки, показавшейся Адонису невероятно громкой, настолько, что стояла в ушах и заглушала даже звон колокола.
Ночь озарилась пожаром, и кромешная тьма быстро отступила перед рукотворной зарей.
По ухабистой дорожке бежала гречанка. Она кричала, что ее дом горит, а там остался ее восьмилетний сын. Женщина молила о помощи. Кого? Шуберта. Вот-вот, и она застучала бы по его груди. Но Фриц смотрел на нее безучастно, считая, что она слишком бестактна и мешает ему слушать музыку.
Она все кричала, не останавливаясь. Похоже, заткнуть ее мог только «вальтер», и он достал пистолет из кобуры, чтобы хладнокровно выстрелить женщине прямо в лоб. Она рухнула, и гауптштурмфюрер механически переступил через труп, чтобы пройти по горящей деревне и увидеть своими глазами результаты работы своей слаженной команды.
«Время терпения вышло. Сдерживаться нет смысла. Никто не оценит. Никто не осудит. А значит, репрессивным мерам не было препятствий. Только страх способен останавливать этих людей – так считал Шуберт. – Негодяи затаились. Каждый из них – потенциальный партизан. И даже если они все еще не ушли в горы, они не просто сочувствовали сопротивлению, они питали его своей слепой верой в неотвратимость возмездия…»
Адонис искал колодец. Там ведь должно висеть ведро. Но что толку в одном ведре, когда горит столько построек?!
В суматохе никто из людей Фрица Шуберта и батальонных командиров не обращал внимания на обезумевшего от паники сослуживца. А он не выполнял приказов, а лишь хотел раздобыть воды для тушения, а лучше – провалиться сквозь землю, затоптать себя или раздавить огромным валуном. Он просил грома у неба, требовал ливня, но пекло пожара обдувало его горячей струей воздуха, утверждая, что он просит невозможного и делает это слишком поздно.
Это ведь он накликал беду на всю деревню. Думал, что совершает благое, уводя Катерину от преследования. Но вышло все как всегда, необратимо и ужасно…
Он хотел изгладить свою вину. И видел только один способ. Горящий дом словно подсказывал и звал его внутрь. Балки падали, сыпались стены, огонь мог очистить его от внутренних мук. Постоянных и невыносимых.
Он уже не думал. Жизнь пронеслась как мгновение, отразив в сознании всех, кого он предал. Катерина, отец Георгиос, маленький Мойша, эти бедные, ни в чем не повинные деревенские люди… Как же тошно жить, как гадко! От осознания своей беспомощности и малодушия он морщился в отвращении к самому себе. Жалел ли он себя? Нисколько! Лишь ненавидел.
И как же легко уйти от всего этого. Так сделал Димитрис, подсказав путь к спасению, за которым, быть может, и вечные муки, но разве тут лучше?! Нужно лишь переступить порог, и огонь поглотит тебя вместе со всем, что так тяготит. Нет больше смысла задерживаться на белом свете, ведь нет ни одной души, кому он здесь нужен. Димитрос покинул этот мир, и мать, любимая матушка больше не погладит его по поседевшим кудрям. Остался отец… Но он проклял сына и тоже мечтает лишь об уходе в Лету.