Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 25)
Не помню, что он еще нагородил про Скобелева и Елену.
На Чаталджи мы сообща заняли один дом. В селении не оставалось ни одного жителя, ни турок, ни греков. У каждого из нас была своя комната. К себе я пустил Мамонтова. Холера косила понемногу солдат, кругом шла дезинфекция. Василий Иванович впал в совершенную панику, брызгал у себя и кропил, и почему-то на грудь надел какую-то тряпку вроде детского слюнявчика.
– Зачем вы обрядились в слюнявчик, дорогой Василий Иванович? – обращаюсь я к нему.
– Какое вам дело? – обиделся он. – Вот лучше давайте сотрудничать. Бросьте ваше «Новое время», где вам платят только тысячу рублей. Я вам дам три тысячи в месяц. Вы будете разводить вашу стратегию, а я наводить арабески.
Можно было подумать, что старик совсем спятил. Однако он не мог все же не чувствовать, что нельзя читателя без конца кормить только одними сказками и сочинять всякий вздор.
Через неделю мы разъехались и расстались друзьями.
Возвращаясь с Чаталджи, я проезжал через Филиппоноль, который болгары почему-то окрестили в малозвучный Пловдив. Здесь стоял болгарский санитарный поезд, и в нем находилась в качестве главной сестры жена Фердинанда, царица Евдокия.
Некрасивая, но очень простая и милая женщина, она без всякого этикета приняла меня в своем салон-вагоне. Она была чрезвычайно мила и, не знаю почему, одарила меня массой фотографий, среди которых фигурировали открытки: ее в форме сестры милосердия и ее детей, Бориса, будущего царя, и его брата Кирилла.
В Софии наш посланник Нехлюдов кормил нас, корреспондентов, завтраком, затем принимал у себя болгарский митрополит.
Вскоре наступило перемирие, и был заключен мирный договор.
Болгария получила вместе с Адрианополем не только всю Фракию, но и часть греческой территории, где разводились и поныне разводятся для папирос лучшие сорта табака.
Сербии досталась почти вся Македония.
Мой отпуск кончался, и я вернулся в Россию к месту службы в Люблин.
Прием у государя
Не прошло и месяца после моего возвращения с Балканской войны, как совершенно неожиданно в штабе была получена депеша на мое имя, приведшая не только меня, но все мое высокое начальство в приятное смущение.
«Его императорское величество государь император всемилостивейше желает принять вас и выслушать ваш доклад о военных действиях на Балканах. Благоволите прибыть в Царское Село в такой-то день и час.
Кому я был обязан такой высокой честью? Кто мог сообщить государю о существовании скромного полковника Генерального штаба, проходившего службу в провинции, вдали от Петербурга?
Проезжая через Вильно и посетив Ренненкампфа, я понял, что это ему и князю Белосельскому-Белозерскому я обязан аудиенцией у императора.
В назначенный день, около одиннадцати часов утра, я прибыл на вокзал в Царское Село. Здесь уже стоял придворный экипаж с форейтором на козлах. Одновременно со мной приехал, тоже в полной парадной форме, Николай Иудович Иванов, командующий войсками Киевского военного округа. Тот самый Иванов, что в начале войны командовал Юго-Западным фронтом и вместе с Алексеевым бил австрийцев.
В приемной, кроме нас двоих и дежурного флигель-адъютанта Шебеко, никого не было. У дверей кабинета государя стоял важный сановник, с грудью, увешанной орденами. По неопытности я принял его за камергера, хотел уже отвесить поклон, но оказалось, что это был только камердинер. Он впускал и выпускал посетителей, называя фамилию, передаваемую ему дежурным флигель-адъютантом.
Около двенадцати часов дня из кабинета государя выходит Жилинский, Живой Труп, начальник Генерального штаба. Видит меня, окидывает удивленным взором и сухо спрашивает:
– Вы по какому случаю здесь?
Докладываю.
– Странно, – уже со злобой произносит Жилинский и, не подавая руки, уходит.
Жилинский никак не мог переварить, что я уехал на войну без его разрешения.
Перед тем как меня впустить в кабинет царя, Шебеко предупредил:
– Не задерживайте государя, мы скоро должны завтракать.
Камердинер распахнул двери. Я вошел.
Передо мной стоял государь.
Готовясь к приему, я, естественно, волновался и вдруг увидел перед собой простого, одетого в малиновую рубаху, подпоясанную кушаком с кистями[96], гвардейского полковника, с добрыми голубыми глазами и ласковой улыбкой. Во всей его фигуре было столько простоты, отсутствия всякой позы, что даже не верилось, что это и есть русский царь, император и самодержец Всероссийский, облеченный неограниченной властью.
Насколько внешность Александра III приводила подданных в священный трепет, настолько его августейший сын был лишен всякого царственного величия. Я назвал себя, как полагалось. Царь подал мне руку и, продолжая стоять, произнес:
– Читал ваши статьи в «Новом времени». Расскажите теперь, что видели.
В течение получаса я говорил. Царь изредка прерывал меня вопросами и остался очень доволен, когда я упомянул, как высоко болгарский народ оценил помощь оружием, снаряжением и санитарными поездами, посланными в Болгарию Россией по воле его величества.
Окончив доклад, я вынул из кармана сделанные на войне фотографии и предложил их государю. Вместе с ними находились и открытки, подаренные мне царицей Евдокией в ее санитарном поезде.
Царь взял фотографии и вернул мне открытки:
– Ну, это не надо, они у меня есть. Оставьте себе.
Аудиенция закончилась. Император милостиво протянул на прощание руку, я вышел.
Флигель-адъютант, посмотрев на часы, торопливо провел меня в гофмаршальскую часть, где в столовой уже был сервировал завтрак. За соседним столом сидел уже Николай Иудович Иванов. В тот день в большой столовой нас было только двое. Каждому «царскому гостю» прислуживало два или три придворных лакея.
В редакции «Нового времени» прием их военного корреспондента в Царском Селе произвел настоящую сенсацию. Такого случая старожилы газеты не помнили.
Мне выдали весь мой гонорар, по тарифу 30 копеек за строку, что превышало обычный гонорар настоящих китов журналистики, и подарили тысячу рублей наградных. Помимо того, сам Михаил Суворин решил чествовать меня банкетом в «Европейской» гостинице.
Вся редакция явилась в полном составе: оба брата Суворины, ответственный секретарь Мазаев, его помощник Жухин, муж очень красивой женщины, и все главные сотрудники.
Совершенно не помню, что мы ели, что пили, какие произносили тосты; в памяти остался только длиннейший стол, заставленный таким количеством и разнообразием закусок, какого я никогда в жизни уже больше не видал…
Вторая Балканская война
Позиция моя в «Новом времени» отныне была уже прочно закреплена, что и показала новая война на Балканах в следующем, 1913 году.
В редакцию я входил уже запросто, в редакторский кабинет Мазаева – без доклада.
Летом 1913 года на Балканах снова вспыхнула война. Я в это время отбывал ценз командования батальоном в 107-м Троицком полку бывшего корпуса Ренненкампфа. Он уже командовал войсками округа. Еду к нему, прошу меня отпустить на два месяца, вопреки всяким правилам, и получаю согласие.
В Петербурге, в редакции «Нового времени», без колебания принимают мое предложение ехать на Балканы и снаряжают в путь на еще более выгодных условиях.
Эта братоубийственная война произошла из-за того, что недавние союзники не поделили турецкое наследство. И на болгар, кроме сербов, накинулись еще греки, румыны и турки.
У болгар отобрали лучшие куски: Адрианополь, богатейшие провинции Македонии со знаменитыми плантациями табака; румыны снова заняли южную часть Добруджи. Разгром произошел столь быстро, что я попал почти к шапочному разбору. Война заканчивалась, наступило перемирие, начались переговоры о мире, войска остановились на завоеванных позициях.
Главные театры – сербский и турецкий – я объехал старательно. Высшее командование всячески содействовало моему передвижению, назначая специальных адъютантов с верховыми лошадьми.
А в Турции, под Адрианополем – целая кавалерийская дивизия прошла передо мной после ночного маневра церемониальным маршем.
В Греции я беседовал с [премьер-министром] Венезелосом, в Румынии – с премьером Таке-Ионеско, в Константинополе – с первым министром Талаатом и морским министром Джемалем; завтракал у командующего турецкой армией Хуршида-паши, с его начальником штаба Энвер-беем в Адрианополе.
По возвращении в Петербург я был вызван в турецкое посольство, где посол лично вручил мне орден Меджидие с бриллиантами (к сожалению, фальшивыми) неизвестно за какие заслуги.
В результате моей второй поездки на Балканы «Новое время» издало в начале 1914 года мою книгу «Разгром Болгарии». Но начавшаяся вскоре Великая война подорвала всякий интерес к моему литературному творению.
Великая война
В дореволюционной России существовал закон: полковник Генерального штаба, до получения полка, обязан был пройти стаж командования батальоном в течение четырех месяцев лагерного сбора, то есть с мая по конец августа или начала сентября, когда заканчивались большие маневры.
В 1913 году я прервал из-за поездки на Балканы эту краткую службу в строю, поэтому в начале лета 1914 года пришлось начинать все сначала. На сей раз меня потянуло на юг, к Черному морю, в Одессу, где стояла 4-я стрелковая бригада, известная под названием «железная».
В будущих боях против австрийцев бригада эта, развернутая в дивизию, так доблестно сражалась, что ее начальник Антон Иванович Деникин получил два Георгиевских креста.