Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 24)
– Удивительно дешево обошлось мне это путешествие: взял тридцать тысяч и пятнадцати не истратил.
Но наступила Великая война; в ней Рябушинский дослужился до штабс-капитанского чина, а в 1917 году, зимой, я его уже видел в Ялте, в гостинице «Россия», где Владимир Павлович, бежав из Москвы, жил со своей женой.
Банковские операции братьев Рябушинских привели их всех только к разорению. Начали они в Ялте, кончили в Париже, где и проживал Владимир Павлович, ведя очень скромную жизнь.
В Петербурге, по возвращении с войны, меня ожидал настоящий триумф. Ламкерт очень благодарил:
– Ваши телеграммы мы получали раньше телеграмм Рейтера, и они оказывались более полными и интересными. Агентство находит справедливым выдать вам дополнительно 1000 рублей.
Я был растроган, но не считал, что сделал больше, чем следовало.
В редакции «Нового времени» сам Михаил Суворин специально вышел из кабинета, чтобы высказать свое одобрение. Сотрудники пожимали руку новому коллеге. Мазаев выписал крупный чек и дружески заметил:
– Ну, теперь вы наш, и, если будет новая война, мы на вас очень рассчитываем.
Приятно вспомнить и то, как я доставил удовольствие Брусилову.
В одной из своих статей в «Новом времени», где я подписывался двумя буквами – В. Д., у меня проскользнула фраза:
«За такую разведку известный кавалерийский генерал Брусилов посадил бы этого юношу на три дня на варшавскую гауптвахту».
Балканская война
Не прошло и года, как два балканских народа, болгары и сербы, почувствовали, что наступило время расширить свое жизненное пространство. Турецкая империя начала трещать по всем швам. В конце лета Турции была объявлена война одновременно болгарами и сербами.
На этот раз уже сам Михаил Суворин заключил в присутствии Мазаева со мной соглашение. Главное условие, что ни в какие другие органы печати я писать не должен; гонорар – 1500 рублей подъемных, 1000 на дорогу, 1000 в месяц жалованье и по 30 копеек за строку. Телеграммы оплачиваются особо.
Другим корреспондентом от газеты поехал профессор Пиленко.
Помимо местного начальства, как и в первом случае, надлежало получить согласие на такую поездку у начальства высшего. Должность начальника Генерального штаба занимал Жилинский. Не Войшин-Мурдас, а просто Жилинский по прозвищу Живой Труп, за землистый цвет лица. Это был тот самый Жилинский, который два года спустя послал на верную гибель армию генерала Самсонова.
К моему счастью, Жилинского в Петербурге не было, и я, не смущаясь, отправился прямо на квартиру военного министра Сухомлинова. И был немедленно им принят.
– Осмеливаюсь беспокоить ваше высокопревосходительство и прошу разрешения ехать в болгарскую армию от «Нового времени».
– Ну конечно, поезжайте; будем опять читать ваши статьи, – чрезвычайно любезно, пожимая мне руку, ответил Сухомлинов.
Велико было значение суворинской газеты в царской России! Разве я осмелился бы при других обстоятельствах идти на частную квартиру министра, да еще в неприсутственный час? И впоследствии передо мной всегда широко раскрывались двери кабинетов министров Европы, а у наших послов я встречал самый радушный прием.
Путь на войну лежал через Одессу по Черному морю в Констанцу и далее в Бухарест. Болгарская Варна была блокирована турецким флотом, приходилось ехать через Румынию, чтобы добраться до Софии.
В болгарской столице собралось немало нашего брата – корреспондентов русских газет; все они нашли сердечный прием у братушек. Тут был старый ветеран Василий Иванович Немирович-Данченко, сподвижник Скобелева, – за ним особенно ухаживали болгары, Брешко-Брешковский от «Биржевки»[92], тот же Мамонтов из «Утра России» и другие.
К нашему приезду мобилизация была закончена и начались военные действия на двух театрах: во Фракии наступали тремя армиями болгары с приданием сербского корпуса Степановича; в Македонии действовали сербы. Главнокомандующим у болгар был сам царь Фердинанд.
В смысле информации я оказался в исключительно привилегированном в сравнении с другими корреспондентами положении. Наш военный агент, полковник Юрий Романовский, – мы с ним очень подружились – делился со мной всеми сведениями, которыми сам располагал. Помимо того, я оставался в своей военной форме полковника Генерального штаба и был всюду допущен, почти без всяких ограничений. Все это, вместе взятое, дало мне богатый материал для газеты, куда я регулярно посылал длинные статьи с приложением схем о происходящих операциях: сперва под Адрианополем, позже у Чаталджи, в армиях Радко-Дмитриева и Кутынчева.
Генерал Радко-Дмитриев, «русский воспитанник», как и многие болгарские офицеры, получившие образование в наших кадетских корпусах, был ярый русофил и отличный генерал. Он доказал свою преданность России в Первую мировую войну, когда «благодарные болгары» выступили против своих освободителей на стороне Германии. Радко-Дмитриев уехал в Россию и на Северо-Западном фронте у генерала Рузского получил сперва корпус, а потом армию. Во время Гражданской войны этот рыцарь-воин, с тем же Рузским, как я уже упоминал, был зверски убит большевиками в 1918 году.
В армии болгарского генерала Иванова я пробыл около недели. Иванов осадил Адрианополь, обстреливал из орудий главные форты и в конце войны овладел крепостью, взяв в плен коменданта Шукри-пашу.
Радко-Дмитриев и Кутынчев победоносно шли вперед, почти до самого Константинополя, но, уткнувшись в Чаталджинскую укрепленную позицию, продвинуться дальше не могли. После взятия Адрианополя, по-турецки Едирне, турки запросили мира.
При армии Радко-Дмитриева находился представитель русского Красного Креста Александр Иванович Гучков и военные корреспонденты: Немирович-Данченко от «Русского слова», Мамонтов от «Утра России» и я от «Нового времени». Других не пустили.
Вскоре в войсках появилась холера, со многими смертными случаями, и Гучков оказал большую услугу болгарской армии санитарными средствами, присылаемыми из России. У Радко с ним очень считались.
В гораздо более скромной роли я встретил Александра Ивановича в 1917 году, при отходе наших войск на русско-румынскую границу и в Бессарабию. У него только что Керенский отнял военное министерство[93], и он явился к нам в конный корпус Врангеля, в форме пехотного прапорщика, в солдатской шинели. Пробыл он недолго, держался как-то неуверенно и имел сконфуженный вид.
В Крыму, во время Гражданской войны, ему окончательно не повезло.
Не знаю, с какой целью, но летом 1920 года он приехал из Парижа в Севастополь. На Приморском бульваре его увидел ротмистр врангелевского конвоя Баранов, человек необузданного нрава и черносотенного направления, подошел к нему со словами: «Ах, это вы, Гучков!» – и хватил его по физиономии[94].
Врангель, кажется, разжаловал Баранова, а Александр Иванович немедленно покинул Крым.
Затем мы изредка встречались в Париже, где он и умер перед самой войной в 1939 году[95].
Интересной фигурой был Василий Иванович Немирович-Данченко, брат московского создателя Художественного театра. Крепыш, библейского вида, с седыми волосами и бородой, среднего роста, он целые сутки, несмотря на свои 60 лет, мог сидеть на лошади и после этого еще строчить свои фельетоны. Плодовитый писатель, попав в Болгарию, он жил воспоминаниями о Русско-турецкой войне, и имя Скобелева, у которого он состоял ординарцем, не сходило у него с уст. Я помню, с каким волнением зачитывались мы в корпусе его книгой о Скобелеве «Белый генерал» и мечтали о подвигах.
Василий Иванович с гордостью нацепил на свой пиджак солдатского Георгия и с ним не расставался. Дал ли ему Скобелев этот крестик за описание своей легендарной храбрости, или Немирович действительно отличился в стычках с турками, сказать было трудно. Но то, что он имел самое отдаленное понятие о военном деле, вытекало из всех его фельетонов, которые он строчил для «Русского слова». Газета иногда приходила из России. Мы читали описания заслуженного корреспондента и качали головой, поражаясь его неистощимой фантазии.
Да, недаром нашего уважаемого коллегу называли нередко за глаза Немирович-Вральченко.
Припоминаю один из его шедевров.
В скучный осенний день, под холодным мелким дождем мы проезжали через брошенное греческим населением небольшое грязное село под названием Демотика. Всюду были видны следы пожара, полуразрушенные постройки, на улице издыхающие буйволы…
Слезаем возле какого-то сарая передохнуть. Входим и видим на земле голую мертвую женщину и рядом труп девочки-подростка. Догадываемся по их позам, что они были изнасилованы, а потом убиты. Во всех войнах, во все времена это печальная участь женщин, и уходящая турецкая армия от этого правила не отступила.
В тот же день в «Русское слово» полетела бойкая статья. Некоторые пассажи навсегда врезались в память.
«Демотика. Милая Демотика. Вспоминаю, как мы со Скобелевым въезжали в этот красивый город, осыпаемые цветами. На пороге одного дома стояла красавица-женщина с кувшином молока и предложила нам выпить. Скобелев слез с коня, и мы зашли в дом…»
Продолжалось длинное описание и затем заключение: «И вот я снова в этой чудесной Демотике, пострадавшей от пожара и полуразрушенной. Я сразу узнал этот гостеприимный домик, где Елена нас со Скобелевым поила молоком. В доме ни одной души; я вхожу во двор и вижу потрясающую картину: на земле лежит гречанка с распоротым животом и в нем… мертвый поросенок. Подхожу ближе, и что же? Елена. Та самая Елена…»